Бестия

Не единого слова не сказали они, только дрожали всем телом и громко стучали зубами.

— Кто это был? — уже перешел на крик, потерявший всякое терпение Изот Семиригин, но толку опять никакого.

— Кто убил их?!

Выбившись из сил, пристав утер рукавом мокрый от пота лоб и глянул на хозяйку избы Анисиью.

— Чего теперь делать-то с ними?!

— А чего делать-то, — запричитала Анисья, подавая приставу плошку с теплым овсяным киселем.

— Чего делать. Пусть у меня пока поживут. Где двое есть, там и пятеро поместятся. Мужик-то мой сейчас в извоз ушел, так что у нас в избе просторно. Пусть поживут.

— Пусть, пусть, — кивнул головой староста городского конца Рябухин.

— А мы всем миром помощь соберем. Не беспокойся, Анисья.

На том и порешили. Священника и жену его, снесли в часовню, обмыли и положили в долбленые гробы. Голову к телу отца Петра кое-как пристроили, а вот язык никак не поддавался, не помещался он в закостеневшем уже рте, и пришлось язык отрезать.

Ночью многие слышали в городе жуткий и протяжный вой. Думали — волки. А утром соседка пошла к Анисье, узнать, почему та так долго печь не затапливает, и открылось еще одно убийство. Жуткое зрелище представляли останки вчера еще доброй и веселой жены ямщика. Всё тело Анисьи представляло собой сплошную кровавую массу. Кожа с лица ободрана, один глаз валялся на полу, а второй висел на какой-то кровавой жиле возле изуродованного уха. Дети же опять остались целы, но вытянуть из них какие-то полезные сведения не получилось. Они крепко стиснули зубы и сильно дрожали. Все пятеро.

После первого жестокого убийства, тот факт, что дети священника остались живы, все относили на нехватку времени у злодеев, дескать, спугнуло их что-то, вот и не успели они с детишками расправиться. А после гибели Анисьи, мнение на этот счет резко поменялось.

— Больших только бьёт нечистая сила, а ребятишек не трогает, — шептались по углам горожане и часто крестились.

— И злодеяния все из-за поповских детей случаются… Грехи отца на них… Из-за них всё… Точно из-за них… А из-за кого больше?

Спасшиеся дети сидели на лавке в холодной избе Анисьи и продолжали дрожать, а староста Рябухин бегал по городу кланялся да упрашивал взять детишек, хотя бы на время.

— Несмышленыши они еще, — подбегал он: то к одной, то другой избе, — пропадут одни. Возьмите на ночку, а потом придумаем чего-нибудь… Возьмите, ради бога.

Горожане отводили глаза в сторону и мотали головой, дескать, боязно, а те, что из самых бойких спрашивали старосту напрямки.

— А сам-то чего не берешь?

Рябухин тут же отворачивался от такого спроса и бежал дальше. И когда староста совсем выбился из сил, птица удачи всё же махнула над ним своим крылом. Монахиня из лесной обители, приехавшая в город за сухарями, согласилась забрать с собой детей. За такую доброту староста упал перед монахиней на колени и стал ей руки целовать. Всё еще дрожащих детей увезли прочь из города. Стемнело. И на самые крепкие запоры закрылись в эту ночь избы горожан. Страшно было. Всем страшно.

Изот Семиригин, как обычно, в сумерках уже отужинал вместе с семьей репой пареной из горшка и уж расстелил тюфяк соломенный на лежанке возле печи, как, вдруг, в дверь кто-то застучал. И не просто застучал, а так громко, словно Илья Пророк на своей колеснице к избе пристава примчать сподобился. Пот мигом прошиб Семиригина, в ногах же такая тяжесть случилась, что стали те камню под стать. С вечера тревога грызла души Изота, ждал он чего-то нехорошего и вот оно случилось. Разве будет кто-то ради хорошего дела среди ночи так страшно стучать? Ясное дело — не будет, а ежели застучали, то непременно с таким стуком беда в избу заползет. Изот не из робкого десятка, однако, после всех этих злодейств в городе и его оторопь берет. Семиригин осторожно на цыпочках подобрался к боковому окну, глянул в него и отпрянул назад, что есть сил. Из окна смотрели на пристава сердитые глаза. И захотелось забиться Изтоту от того взгляда в какую-нибудь щель, как таракану, но опять стук в окно и голос знакомый старосты Рябухина.

— Изот! Открывай! По твою душу из самой столицы приехали!

Семиригин постоял немного, взял в левую руку топор, а правой рукой принялся развязывать веревку на запоре. Веревка одной руке никак не хотела поддаваться, но все равно Изот продолжал крепко сжимать рукоять топора во вспотевшей ладони: мало ли чего… — Чего со священником случилось? — лишь переступив порог, поинтересовался господин в модном картузе, из-под которого виднелись темно-красные уши.

— Богу душу отдал наш батюшка Петр, — вздохнул пристав, поставил топор в угол и стал обстоятельно докладывать всё, что известно ему о том страшном злодеянии.

— А детей, говоришь, не тронули? — задумавшись, постучал тростью по крышке стола незваный гость.

— Нет, — мотнул головой Изот, — и когда Анисью убили, детишек тоже бог миловал.