— Неужели в развалинах? — воскликнула мать, хватаясь за скалку. Всыплю негоднице!
Добавить в моё избранное
15 мин, 36 сек 9348
Но света вполне хватало из-за фосфорного мерцания стен. Такую краску можно добыть лишь возле старинных захоронений после кровопролитных войн.
Монолиты сверкали, отражая друг друга и до бесконечности раздвигая пространство. Пар дыхания тоже светился и мерцал на весу.
А кайман, на брюхе которого мы разместились, медленно оживал.
Да. Его взгляд пронзал до костей. В удлиненном зрачке отразилось мое перекошенное от страха лицо.
Иногда казалось, что крокодил сглатывал слюну, и хищное сердце под моими ягодицами билось все громче и громче.
Очевидно, ледяная жижа подземной реки охладила кровь каймана. Он окоченел, отдав тело на волю потока. Холод сковал мышцы и дополз до сердца. Но крокодилам достаточно слабого солнечного блика, чтобы разогреть замороженную кровь.
Наши горячие задницы оживили хищника.
Мать безмятежно дремала, склонив голову на плечо и сцепив замком руки на моем животе. Я бесполезно пихала ее то локтем в бок, то поддавала пятками, но храп не прекращался.
А для чего будить? Пусть спит.
Неизвестно, оживет под нами крокодил или нет. Если воскреснет — мы вмиг погибнем. Защититься нечем. Мой обсидиановый нож сорвали с шеи корни, когда мы летели в пустоту. Если крокодил проснется — нечем будет вспороть железное брюхо. Нежные девичьи ногти не смогут защитить беременную мать. Пальцы бессильно скользили по стеклянной чешуе. Ни пятками, ни локтями не пробить костяной панцирь, об который даже копья ломаются.
Я ощупала мокрый пояс. Пальцы бесполезно перебирали раскисшие мешочки с травами. Трубка… моя драгоценная трубка была на месте, но маккоо совершенно испортился и превратился в тягучую бурую слизь, она медленно растеклась по рукам.
И тут меня осенило.
Вот в чем спасение! Нужно усыпить пробуждающегося крокодила, чтобы не смог шевельнуть ни хвостом, ни закорючкой мозга. Пусть спит и видит солнечные сны.
Я осторожно переползла с брюха на шею. Зрачок животного следил за каждым движением. Пальцы на лапах шевельнулись. Я протянула руку над жутким оскалом, перевернула мешочек, и выжала горькие струйки в пасть. Горло каймана было забито грязью, но язык под струей отчистился от жижи и удивил нежным розовым цветом… Кадык шевельнулся.
Зрачки начали медленно расширяться… Я выжала содержимое в глотку до последней капли, туда же отправила драгоценный мешочек любовно расшитый перламутром по кайме.
«Жри, гад, — думала я.»
— Чем больше плата — тем дороже товар. Остатки маккоо погрузят тебя в мир грез«.»
Последнее, что я увидела, был мешочек, медленно ползущий внутри горла крокодила … В то же мгновение чудовище очнулось, резко перекатилось на бок, и, шлепнув по грязи лапой, сверкнуло дугой хвоста. Высоко под потолком разрезали воздух гребни упругой спины. Крокодил перерубил хвостом русло до дна, и жижа канала веером плеснула на стены.
Мы полетели в грязь. Мать скатилась позади хвоста, а я приземлилась прямо перед оскаленным рылом.
Крокодил в упор глядел на меня. Я зарычала. Душераздирающее мычание твари оживило своды. Кайман бросился вперед — я увернулась, курносая морда боднула то место, где только что плескалась легкая добыча. Но челюсть схватила пустоту, и зубы ударились друг об друга с такой силой, что раскрошились, испортив товар.
Оранжевые глаза в недоумении замерли. В них мутно отразилась грязь потока. Боковым зрением кайман заметил мать. Она увязла по грудь, и глина волнами наползала на нее, обволакивая и топя.
Крокодил приготовился к броску. Ну, уж нет, мамочку мою он не получит! Я громко забарабанила ладонями по грязи:
— Иди, сволочь, сюда, ко мне, иди — не бойся! Хватай!
Он ударил хвостом. Подвоха я не ожидала, хотя знала: крокодилы кожей хвоста чувствуют добычу лучше, чем видят слепыми глазами. Сбитая с ног, я перехитрила зверя, вцепилась за надломленные гребни летящего хвоста и в три прыжка оказалась на раздутой шее.
В мгновение ока моя веревка спеленала рыло хитрым узлом. Теперь любое усилие каймана еще сильнее стягивало пасть. Мой кулак посинел, но клянусь, не выпустила бы веревку из рук, даже после смерти!
Крокодил не ожидал такой развязки. Начал поспешно зарываться лапами на дно, забрасывая грязь на спину. Ага, испугался! Но на этот раз раздутое брюхо не позволило кайману спрятаться на глубине.
Этот прием знают все крокодилы. Стоит охотнику вцепиться в загривок, как животное тут же спешит на дно. Крокодилы уверены, что человек на глубине захлебнется, пустит пузыри и слепо рванет вверх, — тогда одно удовольствие пощекотать смельчака за пятки.
Я сжала ногами шею, теперь кайман мог сколь угодно прыгать, крутиться и бить хвостом. Чего только он не проделывал: мычал, хрюкал, стонал, бесновался, кувыркался, сворачивался кольцом, тряс загривком, таранил стены, крошил их когтями, взбивал фонтаны до потолка!
Монолиты сверкали, отражая друг друга и до бесконечности раздвигая пространство. Пар дыхания тоже светился и мерцал на весу.
А кайман, на брюхе которого мы разместились, медленно оживал.
Да. Его взгляд пронзал до костей. В удлиненном зрачке отразилось мое перекошенное от страха лицо.
Иногда казалось, что крокодил сглатывал слюну, и хищное сердце под моими ягодицами билось все громче и громче.
Очевидно, ледяная жижа подземной реки охладила кровь каймана. Он окоченел, отдав тело на волю потока. Холод сковал мышцы и дополз до сердца. Но крокодилам достаточно слабого солнечного блика, чтобы разогреть замороженную кровь.
Наши горячие задницы оживили хищника.
Мать безмятежно дремала, склонив голову на плечо и сцепив замком руки на моем животе. Я бесполезно пихала ее то локтем в бок, то поддавала пятками, но храп не прекращался.
А для чего будить? Пусть спит.
Неизвестно, оживет под нами крокодил или нет. Если воскреснет — мы вмиг погибнем. Защититься нечем. Мой обсидиановый нож сорвали с шеи корни, когда мы летели в пустоту. Если крокодил проснется — нечем будет вспороть железное брюхо. Нежные девичьи ногти не смогут защитить беременную мать. Пальцы бессильно скользили по стеклянной чешуе. Ни пятками, ни локтями не пробить костяной панцирь, об который даже копья ломаются.
Я ощупала мокрый пояс. Пальцы бесполезно перебирали раскисшие мешочки с травами. Трубка… моя драгоценная трубка была на месте, но маккоо совершенно испортился и превратился в тягучую бурую слизь, она медленно растеклась по рукам.
И тут меня осенило.
Вот в чем спасение! Нужно усыпить пробуждающегося крокодила, чтобы не смог шевельнуть ни хвостом, ни закорючкой мозга. Пусть спит и видит солнечные сны.
Я осторожно переползла с брюха на шею. Зрачок животного следил за каждым движением. Пальцы на лапах шевельнулись. Я протянула руку над жутким оскалом, перевернула мешочек, и выжала горькие струйки в пасть. Горло каймана было забито грязью, но язык под струей отчистился от жижи и удивил нежным розовым цветом… Кадык шевельнулся.
Зрачки начали медленно расширяться… Я выжала содержимое в глотку до последней капли, туда же отправила драгоценный мешочек любовно расшитый перламутром по кайме.
«Жри, гад, — думала я.»
— Чем больше плата — тем дороже товар. Остатки маккоо погрузят тебя в мир грез«.»
Последнее, что я увидела, был мешочек, медленно ползущий внутри горла крокодила … В то же мгновение чудовище очнулось, резко перекатилось на бок, и, шлепнув по грязи лапой, сверкнуло дугой хвоста. Высоко под потолком разрезали воздух гребни упругой спины. Крокодил перерубил хвостом русло до дна, и жижа канала веером плеснула на стены.
Мы полетели в грязь. Мать скатилась позади хвоста, а я приземлилась прямо перед оскаленным рылом.
Крокодил в упор глядел на меня. Я зарычала. Душераздирающее мычание твари оживило своды. Кайман бросился вперед — я увернулась, курносая морда боднула то место, где только что плескалась легкая добыча. Но челюсть схватила пустоту, и зубы ударились друг об друга с такой силой, что раскрошились, испортив товар.
Оранжевые глаза в недоумении замерли. В них мутно отразилась грязь потока. Боковым зрением кайман заметил мать. Она увязла по грудь, и глина волнами наползала на нее, обволакивая и топя.
Крокодил приготовился к броску. Ну, уж нет, мамочку мою он не получит! Я громко забарабанила ладонями по грязи:
— Иди, сволочь, сюда, ко мне, иди — не бойся! Хватай!
Он ударил хвостом. Подвоха я не ожидала, хотя знала: крокодилы кожей хвоста чувствуют добычу лучше, чем видят слепыми глазами. Сбитая с ног, я перехитрила зверя, вцепилась за надломленные гребни летящего хвоста и в три прыжка оказалась на раздутой шее.
В мгновение ока моя веревка спеленала рыло хитрым узлом. Теперь любое усилие каймана еще сильнее стягивало пасть. Мой кулак посинел, но клянусь, не выпустила бы веревку из рук, даже после смерти!
Крокодил не ожидал такой развязки. Начал поспешно зарываться лапами на дно, забрасывая грязь на спину. Ага, испугался! Но на этот раз раздутое брюхо не позволило кайману спрятаться на глубине.
Этот прием знают все крокодилы. Стоит охотнику вцепиться в загривок, как животное тут же спешит на дно. Крокодилы уверены, что человек на глубине захлебнется, пустит пузыри и слепо рванет вверх, — тогда одно удовольствие пощекотать смельчака за пятки.
Я сжала ногами шею, теперь кайман мог сколь угодно прыгать, крутиться и бить хвостом. Чего только он не проделывал: мычал, хрюкал, стонал, бесновался, кувыркался, сворачивался кольцом, тряс загривком, таранил стены, крошил их когтями, взбивал фонтаны до потолка!
Страница 4 из 5
