Я с огнеметом в руках сижу на стуле в конце коридора. Впереди двадцать тускло освещенных языком пламени метров. За спиной металлическая дверь в убежище. В воздухе стоит запах паленого хитина. Весь коридор усыпан палеными тельцами и когда идешь, они хрустят под подошвами ботинок.
Добавить в моё избранное
16 мин, 18 сек 4041
Огнемет — это гордо сказано. Скорее факел на длинной ручке. На самом деле, это газовая горелка для разогрева рубероида со шлангом, идущим к тяжеленному красному баллону пропана на грубо сваренной строителями тележке. Собственно, я и занимался укладкой кровли на крыше детского сада, когда масса насекомых похожая на снежную тучу накрыла город.
Эта горелка, и рабочая роба спасла жизнь мне и тем, кто в подвале за дверью.
Ядовитые чешуйчатокрылые. Песец подкрался незаметно, чо… Убежище стремное. Подвальчик маленький. Монтажной пеной мы залили все щели и каналы наружу, да так успешно, что дышать сразу стало нечем.
В конец коридора влетела святящаяся гадость — они еще и светятся — и запорхала на свет. Я любезно поднес факел и насекомое вспыхнув, сожгло себе токсичные крылья.
В самом здании на первый этаж, которого выходит лестница в конце коридора, насекомых достаточно мало, чтобы они не налетали роями. Главное — не суетиться, сохранять хладнокровие и не давать им садится на голую кожу.
Место ожога мгновенно распухает огромным горячим пузырем и минут через двадцать лопается, разливая кашицу из мышц. Обнажаются кости… В дверь за моей спиной стучат и я поднимаюсь. Можно уходить. Наша подземная субмарина опять задаривает люки.
Спиной назад я отступаю в открытую за моей спиной дверь и затаскиваю баллон на тележке за сбой. Женя закрывает дверь. Стул остается в коридоре. Я не гашу факел, пока Женя заклеивает малярной лентой дверной контур.
— Как все? — спрашиваю я. Шепотом.
— Спят, — так же тихо говорит Женя.
— Ничего не слышно сверху?
— Нет… Мы здесь третий день. Кончается вода, последние шоколадки доточили на ужин. А у нас ведь ясельники есть… Тридцать детей и нас только двое взрослых. На все. За всех.
Я закручиваю вентиль на газовом баллоне и оставляю его с погасшим факелом у двери. Сажусь. Есть небольшая передышка, и надо бы поспать, пока воздух в убежище снова не стал непригодным для дыхания.
— Пить будешь? — Женя протягивает мне бутылку.
— Нет, потерплю.
— Всё равно её надолго не хватит, — обречённость, вот что звучит в её голосе. Мне очень с ней повезло — ни истерики, ни слёз, Женя просто делает своё дело, успокаивает детей, помогает мне. Не хочется думать о том, что бы я делал, оставшись с детьми один.
— Лишние пару часов это тоже неплохо. Возможно нас за это время найдут.
Она смотрит на меня с сомнением:
— Ты всё ещё думаешь, что там кто-то остался? В живых, я имею в виду?
— Конечно. Мы же выжили, верно? Даже сумели увести в подвал детей. В городе есть метро, есть подземные заводы. И эти бабочки прекрасно горят. В конце концов, обычного костюма химзащиты хватит чтобы защититься от их яда.
— Но почему тогда нас до сих пор не нашли? — её голос чуть дрожит и я не решаюсь ей ответить. Потому что никто не знает что мы здесь. Потому что в самом лучшем случае, даже если я прав и наверху уже успешно организованы спасательные отряды, в первую очередь они направятся в места массового скопления людей. Что до маленького здания в спальном районе доберутся ещё не скоро… — Не знаю, — говорю я вслух. И это тоже — правда.
Я ложусь на ложе из двух старых ватников на полу и пытаюсь уснуть. В горле пересохло, и жажда отвлекает меня. Если нас не найдут до утра, всё равно придётся выходить наружу. Интересно, работает ли ещё водопровод? С этой мыслью я засыпаю.
Просыпаюсь я от детского плача. Кто-то из малышей испугался ночью и сейчас жалобно хныкал и звал маму.
— Тихо, малыш, тихо, — Женя уже встала и нежно гладила его по голове.
— Всё хорошо, я рядом.
В помещении опять нечем дышать. Я посмотрел на часы — прошло четыре часа. Целых четыре часа сна — сказочная роскошь, чо.
Ладно. Отдохнул — пора трудиться. Подручными средствами войну воевать.
Так. Что у нас есть? Рубероид в рулонах — немеряно. Битумная мастика, восемь банок… Ацетон, две канистры. Краска масляная — один бак, от таджиков осталась, что месяц назад ремонтировали четвертый этаж. Кстати, от них же осталась в наследство куртка с двумя пакетами неизбежного насвая и несколькими пачками моршанской «Примы». Гадость редкостная, зато махорка, а не какой-то эрзац-табак. Баллон пропана — один в подвале, один у входа, початый. Я, вообще-то, заказывал четыре, но, как говорится, пошли прораба за шпателями — он один и привезет. Зато есть еще рабочие комбезы из плотной ткани, два комплекта. Сапоги кирзовые огромных размеров. И роба сварщика, что на мне.
И море бесполезных сейчас мелочей. Типа зарядки для мобилы, брелка с ключами от моей старой «девятки», которая уже месяц как в ремонте… Отвертки-пассатижи всякие — полные карманы, Прокладки, ситечки для «лягушки»… Что угодно, только не рация, настроенная на волну МЧС. И уж точно в карманах не завалялось роты спецназеров, которые спят и видят как бы меня из неприятностей вытащить.
Эта горелка, и рабочая роба спасла жизнь мне и тем, кто в подвале за дверью.
Ядовитые чешуйчатокрылые. Песец подкрался незаметно, чо… Убежище стремное. Подвальчик маленький. Монтажной пеной мы залили все щели и каналы наружу, да так успешно, что дышать сразу стало нечем.
В конец коридора влетела святящаяся гадость — они еще и светятся — и запорхала на свет. Я любезно поднес факел и насекомое вспыхнув, сожгло себе токсичные крылья.
В самом здании на первый этаж, которого выходит лестница в конце коридора, насекомых достаточно мало, чтобы они не налетали роями. Главное — не суетиться, сохранять хладнокровие и не давать им садится на голую кожу.
Место ожога мгновенно распухает огромным горячим пузырем и минут через двадцать лопается, разливая кашицу из мышц. Обнажаются кости… В дверь за моей спиной стучат и я поднимаюсь. Можно уходить. Наша подземная субмарина опять задаривает люки.
Спиной назад я отступаю в открытую за моей спиной дверь и затаскиваю баллон на тележке за сбой. Женя закрывает дверь. Стул остается в коридоре. Я не гашу факел, пока Женя заклеивает малярной лентой дверной контур.
— Как все? — спрашиваю я. Шепотом.
— Спят, — так же тихо говорит Женя.
— Ничего не слышно сверху?
— Нет… Мы здесь третий день. Кончается вода, последние шоколадки доточили на ужин. А у нас ведь ясельники есть… Тридцать детей и нас только двое взрослых. На все. За всех.
Я закручиваю вентиль на газовом баллоне и оставляю его с погасшим факелом у двери. Сажусь. Есть небольшая передышка, и надо бы поспать, пока воздух в убежище снова не стал непригодным для дыхания.
— Пить будешь? — Женя протягивает мне бутылку.
— Нет, потерплю.
— Всё равно её надолго не хватит, — обречённость, вот что звучит в её голосе. Мне очень с ней повезло — ни истерики, ни слёз, Женя просто делает своё дело, успокаивает детей, помогает мне. Не хочется думать о том, что бы я делал, оставшись с детьми один.
— Лишние пару часов это тоже неплохо. Возможно нас за это время найдут.
Она смотрит на меня с сомнением:
— Ты всё ещё думаешь, что там кто-то остался? В живых, я имею в виду?
— Конечно. Мы же выжили, верно? Даже сумели увести в подвал детей. В городе есть метро, есть подземные заводы. И эти бабочки прекрасно горят. В конце концов, обычного костюма химзащиты хватит чтобы защититься от их яда.
— Но почему тогда нас до сих пор не нашли? — её голос чуть дрожит и я не решаюсь ей ответить. Потому что никто не знает что мы здесь. Потому что в самом лучшем случае, даже если я прав и наверху уже успешно организованы спасательные отряды, в первую очередь они направятся в места массового скопления людей. Что до маленького здания в спальном районе доберутся ещё не скоро… — Не знаю, — говорю я вслух. И это тоже — правда.
Я ложусь на ложе из двух старых ватников на полу и пытаюсь уснуть. В горле пересохло, и жажда отвлекает меня. Если нас не найдут до утра, всё равно придётся выходить наружу. Интересно, работает ли ещё водопровод? С этой мыслью я засыпаю.
Просыпаюсь я от детского плача. Кто-то из малышей испугался ночью и сейчас жалобно хныкал и звал маму.
— Тихо, малыш, тихо, — Женя уже встала и нежно гладила его по голове.
— Всё хорошо, я рядом.
В помещении опять нечем дышать. Я посмотрел на часы — прошло четыре часа. Целых четыре часа сна — сказочная роскошь, чо.
Ладно. Отдохнул — пора трудиться. Подручными средствами войну воевать.
Так. Что у нас есть? Рубероид в рулонах — немеряно. Битумная мастика, восемь банок… Ацетон, две канистры. Краска масляная — один бак, от таджиков осталась, что месяц назад ремонтировали четвертый этаж. Кстати, от них же осталась в наследство куртка с двумя пакетами неизбежного насвая и несколькими пачками моршанской «Примы». Гадость редкостная, зато махорка, а не какой-то эрзац-табак. Баллон пропана — один в подвале, один у входа, початый. Я, вообще-то, заказывал четыре, но, как говорится, пошли прораба за шпателями — он один и привезет. Зато есть еще рабочие комбезы из плотной ткани, два комплекта. Сапоги кирзовые огромных размеров. И роба сварщика, что на мне.
И море бесполезных сейчас мелочей. Типа зарядки для мобилы, брелка с ключами от моей старой «девятки», которая уже месяц как в ремонте… Отвертки-пассатижи всякие — полные карманы, Прокладки, ситечки для «лягушки»… Что угодно, только не рация, настроенная на волну МЧС. И уж точно в карманах не завалялось роты спецназеров, которые спят и видят как бы меня из неприятностей вытащить.
Страница 1 из 5
