Я — я пытаюсь стать чем-то невозможным. Одновременным и совершенным, как Бог. Насильником и жертвой. Единицей и нулем. Живым и мёртвым. Deathwisher «Deus ex machina» — Я больше не могу… На самом деле никто не знает пределов, после которых сломается.
Добавить в моё избранное
16 мин, 5 сек 19403
— Я больше не могу… Эти слова — мантра. Когда их произносишь, понимаешь, до чего же жалко это звучит. Самое неприятное, что ты сможешь намного больше просто из упрямства. А стоило сдаться в самом начале.
— Кажется, я схожу с ума… Мерный стук капель превратился в молот. Гвоздь за гвоздем, раз за разом, уже много часов, все глубже и глубже. Можешь пытаться обмануть себя, но рассудок такой же ясный, как всегда. Я ерзаю — бесцельно, просто, чтобы не слышать чертов звук, я бьюсь о стену, чтобы отвлечь себя болью. Костяшки пальцев ударяются о камень, приводя в чувство, но не спасая. Я изо всех сил спрашиваю себя, что я могу сделать, чтобы победить, но ответ — не панацея. Ничего. Любой из нас слишком неосмотрительно оставляет следы и не думает о том, что кто-то пройдет по тем же самым отпечаткам. Скрупулезно поднимет каждую крупинку оброненных невзначай слов. Вдохнет их, как кокаин, и подберется к душе ближе, чем это мог бы сделать дьявол. Люди легко терпят боль, переходя с одного уровня на другой, ведь к боли можно привыкнуть, как к рутине, к повседневным обязанностям или сексу с нелюбимым мужчиной. Самое страшное — это вовсе не боль, вас пичкают сказками.
— Просто посмотри на себя. Он ни разу до меня не дотронулся, не ударил, даже не повысил голоса, не приближаясь ни на шаг. К боли в затекших руках можно привыкнуть, к бессилию — никогда. Я не помню, когда мы это начали, — может, полгода назад, а может, вчера, время потеряло значение. Он разложил каждую строку на бессмысленные слова, слова — на бездушные буквы, превратил мои эмоции в разбросанный конструктор. Но я знала, что не уйду.
— Ты не можешь никуда уйти. Мы должны добраться до самого конца. Раньше я не знала, что такое испытывать ненависть, мне казалось, что это очередное преувеличение, вроде любви, которую никак нельзя поймать. Но стоит только об этом задуматься, как теряешь невинность. Ненависть — это наркотик, ей упиваешься, впитывая все больше и больше черноты, пока она не начинает сочиться из глаз, проникать в голос, разносить по всему телу будоражащий яд. Моя ненависть наполняла комнату черным дымом, от нее становилось трудно дышать.
— Если ты убьешь меня, ты проиграешь. Если ты уйдешь, ты проиграешь. Если ты решишь сдохнуть, ты проиграешь.
Вся трагедия человеческой жизни заключается в том, что люди — подавляющее их большинство — не могут реализовать свои мечты и желания. Нет, даже не так. Дай-ка я сформулирую поточнее. Первое само по себе ясно — желаешь золотые горы, а получаешь кучу дерьма. Это хрестоматийный пример, фактически мотивация, с которой пролилась первая кровь… Каин, Авель, царь Эдип. Кого-то любят, кого-то нет. У кого-то «мерин» за сотню тысяч зелёных, у кого-то — грязная канава и пустая бутылка палёной водки. Нет, вся трагедия в том, что мы рождаемся и выходим в свет, как древние индусы, — с самого первого крика длань кого-то (Бога, общества — ты меня об этом спрашиваешь?) накладывает на твой лоб несмываемую кастовую печать. Печать, которая проходит гноящимся сигаретным ожогом через каждое мгновение и поступок так называемого существования. И всё, чем ты занимаешься последующие скучные и невыносимо долгие годы, — это соответствуешь имиджу. У кого-то имидж бомжа, у кого-то — богатого режиссера, у кого-то имидж инженера или, скажем, интеллектуала. В какой-то момент, начинает казаться, что имидж и есть жизнь. Я надеюсь, что ты понимаешь, о чем я толкую. Я ведь не просто так распинаюсь. Сухость во рту начинает меня раздражать. Чертова боль скапливается где-то у горла. Впивается в связки. Что? Я трепло? Ну, конечно же. Конечно. Хочешь, я расскажу кое-что ещё? У меня в запасе много историй, а у нас обоих — целая вечность впереди. Вечность. Ты только вдумайся в это слово. Вечность — это время, когда ты теряешь его ощущение, когда прошлое сливается с настоящим и будущим в один темный и слепой поток. Несегментированная боль и слепота. Вечность — это темнота. И метрономный стук капель.
— В классификации архетипов Юнга существует такая любопытная штука, как Тень. По сути дела, Тень — это скопище наших страхов, темная сторона нашего сознания… — говорю я лекторским тоном, сдерживая дрожь от озноба.
— Классической интерпретацией Тени в литературе считается «Доктор Джекил и Мистер Хайд». Мистер Хайд… Как тебе такое? Кстати, слово «хайд» имеет ещё одно значение, кроме«прятаться» — оно так же означает«шкура». Или, преобразованное в «hideous» — ужасный. Да-да. При чем тут имидж? Нет ответа. Почему бы тебе не сказать что-нибудь, а? Ведь я могу подумать, что остался один. Ты считаешь, что молчаливой ненависти хватит, чтобы сместить шарики в моём мозгу? Можешь не беспокоиться на счёт этого. Ты не можешь победить, потому что смерть не бывает победой.
— Тень всё-таки вовсе не что-то ужасное, закодированное в темную первобытную память. Что может быть естественнее низменных инстинктов, естественнее животного?
— Кажется, я схожу с ума… Мерный стук капель превратился в молот. Гвоздь за гвоздем, раз за разом, уже много часов, все глубже и глубже. Можешь пытаться обмануть себя, но рассудок такой же ясный, как всегда. Я ерзаю — бесцельно, просто, чтобы не слышать чертов звук, я бьюсь о стену, чтобы отвлечь себя болью. Костяшки пальцев ударяются о камень, приводя в чувство, но не спасая. Я изо всех сил спрашиваю себя, что я могу сделать, чтобы победить, но ответ — не панацея. Ничего. Любой из нас слишком неосмотрительно оставляет следы и не думает о том, что кто-то пройдет по тем же самым отпечаткам. Скрупулезно поднимет каждую крупинку оброненных невзначай слов. Вдохнет их, как кокаин, и подберется к душе ближе, чем это мог бы сделать дьявол. Люди легко терпят боль, переходя с одного уровня на другой, ведь к боли можно привыкнуть, как к рутине, к повседневным обязанностям или сексу с нелюбимым мужчиной. Самое страшное — это вовсе не боль, вас пичкают сказками.
— Просто посмотри на себя. Он ни разу до меня не дотронулся, не ударил, даже не повысил голоса, не приближаясь ни на шаг. К боли в затекших руках можно привыкнуть, к бессилию — никогда. Я не помню, когда мы это начали, — может, полгода назад, а может, вчера, время потеряло значение. Он разложил каждую строку на бессмысленные слова, слова — на бездушные буквы, превратил мои эмоции в разбросанный конструктор. Но я знала, что не уйду.
— Ты не можешь никуда уйти. Мы должны добраться до самого конца. Раньше я не знала, что такое испытывать ненависть, мне казалось, что это очередное преувеличение, вроде любви, которую никак нельзя поймать. Но стоит только об этом задуматься, как теряешь невинность. Ненависть — это наркотик, ей упиваешься, впитывая все больше и больше черноты, пока она не начинает сочиться из глаз, проникать в голос, разносить по всему телу будоражащий яд. Моя ненависть наполняла комнату черным дымом, от нее становилось трудно дышать.
— Если ты убьешь меня, ты проиграешь. Если ты уйдешь, ты проиграешь. Если ты решишь сдохнуть, ты проиграешь.
Вся трагедия человеческой жизни заключается в том, что люди — подавляющее их большинство — не могут реализовать свои мечты и желания. Нет, даже не так. Дай-ка я сформулирую поточнее. Первое само по себе ясно — желаешь золотые горы, а получаешь кучу дерьма. Это хрестоматийный пример, фактически мотивация, с которой пролилась первая кровь… Каин, Авель, царь Эдип. Кого-то любят, кого-то нет. У кого-то «мерин» за сотню тысяч зелёных, у кого-то — грязная канава и пустая бутылка палёной водки. Нет, вся трагедия в том, что мы рождаемся и выходим в свет, как древние индусы, — с самого первого крика длань кого-то (Бога, общества — ты меня об этом спрашиваешь?) накладывает на твой лоб несмываемую кастовую печать. Печать, которая проходит гноящимся сигаретным ожогом через каждое мгновение и поступок так называемого существования. И всё, чем ты занимаешься последующие скучные и невыносимо долгие годы, — это соответствуешь имиджу. У кого-то имидж бомжа, у кого-то — богатого режиссера, у кого-то имидж инженера или, скажем, интеллектуала. В какой-то момент, начинает казаться, что имидж и есть жизнь. Я надеюсь, что ты понимаешь, о чем я толкую. Я ведь не просто так распинаюсь. Сухость во рту начинает меня раздражать. Чертова боль скапливается где-то у горла. Впивается в связки. Что? Я трепло? Ну, конечно же. Конечно. Хочешь, я расскажу кое-что ещё? У меня в запасе много историй, а у нас обоих — целая вечность впереди. Вечность. Ты только вдумайся в это слово. Вечность — это время, когда ты теряешь его ощущение, когда прошлое сливается с настоящим и будущим в один темный и слепой поток. Несегментированная боль и слепота. Вечность — это темнота. И метрономный стук капель.
— В классификации архетипов Юнга существует такая любопытная штука, как Тень. По сути дела, Тень — это скопище наших страхов, темная сторона нашего сознания… — говорю я лекторским тоном, сдерживая дрожь от озноба.
— Классической интерпретацией Тени в литературе считается «Доктор Джекил и Мистер Хайд». Мистер Хайд… Как тебе такое? Кстати, слово «хайд» имеет ещё одно значение, кроме«прятаться» — оно так же означает«шкура». Или, преобразованное в «hideous» — ужасный. Да-да. При чем тут имидж? Нет ответа. Почему бы тебе не сказать что-нибудь, а? Ведь я могу подумать, что остался один. Ты считаешь, что молчаливой ненависти хватит, чтобы сместить шарики в моём мозгу? Можешь не беспокоиться на счёт этого. Ты не можешь победить, потому что смерть не бывает победой.
— Тень всё-таки вовсе не что-то ужасное, закодированное в темную первобытную память. Что может быть естественнее низменных инстинктов, естественнее животного?
Страница 1 из 5
