Я — я пытаюсь стать чем-то невозможным. Одновременным и совершенным, как Бог. Насильником и жертвой. Единицей и нулем. Живым и мёртвым. Deathwisher «Deus ex machina» — Я больше не могу… На самом деле никто не знает пределов, после которых сломается.
Добавить в моё избранное
16 мин, 5 сек 19404
В самом деле, скажи — что выберет человек: скучного, серого и обыденного доктора Джекила или дикого, всесильного, несущего разрушение и пьянящую смерть мистера Хайда? Мистера Хайда, которому наплевать на весь этот жалкий мир и жалких, хрупких, тупых людишек, которые только и ждут, чтобы их перемололи в кровавую кашу? Праздный вопрос, можешь не отвечать. У большинства людей не хватает смелости слиться со своей Тенью, а тех, кто сумели, боятся до сих пор, презирают, лепят из них пластмассовых чудищ. Всё мировое искусство дрочит на концепцию Тени, пытается выставить её как нечто богомерзкое, опасное, лживое — из-за страха перед таящейся в человеке силой. Но в этом пуританском порицании отчетливо видна сублимация, злобный онанизм Пигмалиона на каменную Галатею… Не зря же священники инквизиции перед тем как убить, насиловали так называемых «ведьм»… Ты, как и все, страстно желаешь стать тем, чем хочешь — великая трагедия человечества, да, а стать ты хочешь именно Тенью. Докажи обратное. Опровергни меня. Ты записываешь за мной? Наверное, нет, но разговор продолжается. Зачем я это делаю? Думаю, хочу свести её с ума.
— Есть ещё одна интересная история. Когда я думаю о ней, то мгновенно возбуждаюсь. Да-да, прямо как сейчас. Если хочешь, дотронься и проверь — колом стоит. Но ты ведь этого делать не будешь, да? Пока не время. Лучше я расскажу тебе о старинной русской пытке. Может, история не совсем подходит к теме разговора, но мне нравится. Если какая-то девушка совершала нечто, что заслуживало смерти, смерть эта была… совершенной. Многие говорят, что современный мир полон зверства, которого не было раньше, но мы-то знаем, что это не совсем так. Влагалище несчастной намазывали соком или мёдом, девушку связывали и относили в лес. Знаешь, раньше в девственных русских лесах муравейники достигали высоты человеческого роста. Муравьев злили, вороша в муравейнике палкой и приводя насекомых в бешенство. А потом… Потом девушку сажали на муравейник. Правильно, пиздой сажали. Привлечённые запахом сладкого и разъяренные действиями людей муравьи облепляли жертву. И как кульминация — заползали внутрь. А от диких конвульсий связанного тела муравьи злились ещё больше и начинали кусать. Начинали ее есть… Подумай об этом. Тысячи крохотных ножек бегут по внутренней стороне слизистой, тысячи челюстей впиваются в податливую, нежную мякоть, девушка кричит, вывернутые руки в исступлении царапают полог из опилок, она извивается, но прекратить этот половой акт с дикой природой не может. Похотливая сука мать-Природа трахала людей на протяжении миллионов лет… Правда, это забавная ирония жизни — получить оргазм от самой смерти? Кончать в то время, как тебя терзают, пожирают заживо? Она молчит. Жаль.
Я села и потерла лоб. Если поставить два зеркала друг против друга, в них будет отражаться бесконечный коридор. Мы сидим на маленьких табуретках, сзади что-то капает, у каменной стены стоит разная дрянь, свисают заржавевшие цепи. Свяжи меня. Выпусти меня.
— Знаешь, чего я хочу? Я хочу выебать его ручкой топора, заставить грызть проклятые цепи, чтобы зубы разламывались, крошились, вываливались изо рта горячей химической пылью. Чтобы он не мог больше говорить, а только шипел, как беззубая змея, тогда его можно было бы водить за собой на веревке. Я смотрела и молчала, представляя, как безжалостно вещающее лицо покрывается ранами, так иногда похожими на трещины, словно облупившаяся краска на бесполой и безмятежной голове манекена. Воображаемые царапины расползались паутиной, как следы на стекле. Потом я достаю из кармана кривой нож, закатываю рукав и начинаю рисовать кровавые иероглифы — раз уж мы играем в коридор зеркал, стоит исказить отражение. Вспарываемая кожа издает тихий, едва слышный звук. Края порезов сразу разеваются в рыбьей, бестолковой улыбке. «Сдохни». Я сжалась в комок, хотя никто меня не трогает, я втискиваюсь сама в себя, хочу превратиться в точку, которая будет все меньше и меньше, а потом пропадет. Моя голова похожа на подушечку для иголок, на которой не осталось ни одного живого места, но он где-то находит нетронутую кожу, чтобы осторожно раздвинуть лес игл, а потом вонзить очередную. Саму боль легко можно стерпеть, ее ожидание — нет.
— Пытаешься убежать? — он смеется. Я верчу нож и смотрю на то, как течет, а потом сворачивается кровь. Палачи знали, что не стоит требовать всего сразу, это ожесточает. Не стоит торопиться, это просто расточительство. Главное, чтобы жертва вышла на контакт, выбралась из кокона, в котором прячется, чтобы сказала «Нет», чтобы сказала «Сука», чтобы хоть что-то ответила. И тогда они выигрывают. Я поднимаю глаза наверх, где по балкам ползут ржавые цепи и откуда капает вода цвета железа. В голове гитарные звуки, которые будто стучатся в стены гаража, раскатываясь жужжащим эхом. Я встаю, медленно расстегиваю пуговицы на груди, опираясь на стену, и он напрягается, следя за движениями пальцев.
— Есть ещё одна интересная история. Когда я думаю о ней, то мгновенно возбуждаюсь. Да-да, прямо как сейчас. Если хочешь, дотронься и проверь — колом стоит. Но ты ведь этого делать не будешь, да? Пока не время. Лучше я расскажу тебе о старинной русской пытке. Может, история не совсем подходит к теме разговора, но мне нравится. Если какая-то девушка совершала нечто, что заслуживало смерти, смерть эта была… совершенной. Многие говорят, что современный мир полон зверства, которого не было раньше, но мы-то знаем, что это не совсем так. Влагалище несчастной намазывали соком или мёдом, девушку связывали и относили в лес. Знаешь, раньше в девственных русских лесах муравейники достигали высоты человеческого роста. Муравьев злили, вороша в муравейнике палкой и приводя насекомых в бешенство. А потом… Потом девушку сажали на муравейник. Правильно, пиздой сажали. Привлечённые запахом сладкого и разъяренные действиями людей муравьи облепляли жертву. И как кульминация — заползали внутрь. А от диких конвульсий связанного тела муравьи злились ещё больше и начинали кусать. Начинали ее есть… Подумай об этом. Тысячи крохотных ножек бегут по внутренней стороне слизистой, тысячи челюстей впиваются в податливую, нежную мякоть, девушка кричит, вывернутые руки в исступлении царапают полог из опилок, она извивается, но прекратить этот половой акт с дикой природой не может. Похотливая сука мать-Природа трахала людей на протяжении миллионов лет… Правда, это забавная ирония жизни — получить оргазм от самой смерти? Кончать в то время, как тебя терзают, пожирают заживо? Она молчит. Жаль.
Я села и потерла лоб. Если поставить два зеркала друг против друга, в них будет отражаться бесконечный коридор. Мы сидим на маленьких табуретках, сзади что-то капает, у каменной стены стоит разная дрянь, свисают заржавевшие цепи. Свяжи меня. Выпусти меня.
— Знаешь, чего я хочу? Я хочу выебать его ручкой топора, заставить грызть проклятые цепи, чтобы зубы разламывались, крошились, вываливались изо рта горячей химической пылью. Чтобы он не мог больше говорить, а только шипел, как беззубая змея, тогда его можно было бы водить за собой на веревке. Я смотрела и молчала, представляя, как безжалостно вещающее лицо покрывается ранами, так иногда похожими на трещины, словно облупившаяся краска на бесполой и безмятежной голове манекена. Воображаемые царапины расползались паутиной, как следы на стекле. Потом я достаю из кармана кривой нож, закатываю рукав и начинаю рисовать кровавые иероглифы — раз уж мы играем в коридор зеркал, стоит исказить отражение. Вспарываемая кожа издает тихий, едва слышный звук. Края порезов сразу разеваются в рыбьей, бестолковой улыбке. «Сдохни». Я сжалась в комок, хотя никто меня не трогает, я втискиваюсь сама в себя, хочу превратиться в точку, которая будет все меньше и меньше, а потом пропадет. Моя голова похожа на подушечку для иголок, на которой не осталось ни одного живого места, но он где-то находит нетронутую кожу, чтобы осторожно раздвинуть лес игл, а потом вонзить очередную. Саму боль легко можно стерпеть, ее ожидание — нет.
— Пытаешься убежать? — он смеется. Я верчу нож и смотрю на то, как течет, а потом сворачивается кровь. Палачи знали, что не стоит требовать всего сразу, это ожесточает. Не стоит торопиться, это просто расточительство. Главное, чтобы жертва вышла на контакт, выбралась из кокона, в котором прячется, чтобы сказала «Нет», чтобы сказала «Сука», чтобы хоть что-то ответила. И тогда они выигрывают. Я поднимаю глаза наверх, где по балкам ползут ржавые цепи и откуда капает вода цвета железа. В голове гитарные звуки, которые будто стучатся в стены гаража, раскатываясь жужжащим эхом. Я встаю, медленно расстегиваю пуговицы на груди, опираясь на стену, и он напрягается, следя за движениями пальцев.
Страница 2 из 5
