Я — я пытаюсь стать чем-то невозможным. Одновременным и совершенным, как Бог. Насильником и жертвой. Единицей и нулем. Живым и мёртвым. Deathwisher «Deus ex machina» — Я больше не могу… На самом деле никто не знает пределов, после которых сломается.
Добавить в моё избранное
16 мин, 5 сек 19405
— Да, я знаю историю про Джекила и Хайда, — я прекрасно представляю, как выглядят бледные пальцы на черном, треугольник вниз от шеи расширяется, словно стрела, и от этого трудно оторваться.
— Но важно не то, кто был в начале, а то, кто останется в конце. Каждый хороший ученик должен убивать своего учителя.
— Ты даже сейчас пытаешься мне понравиться, — покачал головой он.
— Маленькая тень. Ладонь сворачивается лодочкой и ныряет в оставшееся тепло между грудей. Рывок — и пуговицы отлетят в разные стороны, но я просто вожу ножом по ключице, блестящая сталь исчезает в вырезе, щекочет, пришивает взгляд. Штрих за штрихом. Кожа покрывается мурашками, как от неожиданного прикосновения мужчины. Он сочно говорит об инквизиторах, которые ловили ведьм и насиловали их, это царапает. Я знаю, что в каждом из нас — дьявол. И я знаю, что когда он описывает каждый их шаг, он говорит обо мне. Hit me. Я сползаю вниз, чувствуя спиной холод и шероховатость стены. Волосы цепляются и остаются на ней блестящей сетью, но я не собираюсь ничего поправлять, сев на пол, словно кукла. Край свитера задрался, колени сложены на грязном полу. Поиграй в меня. Главное — не отводить взгляд. Настоящее бесстыдство встречается редко, чаще всего его приходится имитировать. Каждый раз в такие моменты я думаю о том, кто же такой актер, который идеально исполняет роль негодяя, — хороший актер или все-таки негодяй? Это всегда заводит так, что противостоять невозможно. Я играю с ножом, приоткрывая разрез все шире, и смотрю прямо в глаза. Он многословен и непомерен, — нацеленное в меня дуло, выплевывающее свинец. Но если не можешь достойно ответить, провоцируй. Play me.
— Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Зачем лишний раз озвучивать то, что и так понятно? Если ты дотронешься до меня, ты продуешь. Если отведешь взгляд, это будет равносильно сдаче.
Белые начинают и выигрывают. Все пути ведут в Рим, учитель. Внутри ползает тысяча ядовитых сороконожек, они жгут и оставляют красные следы. Они пожирают заживо, в такт его словам. Я поджимаю ноги и смотрю на поцарапанные ботинки, перебирая внутри карты, которыми я могу ударить. В голове множество пощечин, которые еще пригодятся, нужно только подождать. Чем глубже мы погружаемся, тем дальше выход; кто-то из нас не вернется. Он перекладывает ноги — мужчинам сложнее справиться с собой, но это его ничуть не смущает. Мы бесконтактно насилуем друг друга, запихивая сочащиеся похотью конечности прямо в мозг. Вода продолжает капать, и мне кажется, что цепи тоже мокрые и горячие, слабый запах секса, железно-горячий, один из тех, что прилипают к ладоням.
— Великолепный самоконтроль, — губы говорят сами по себе, не спрашивая меня, а потом автоматически выгибаясь в дугу усмешки. Я касаюсь ими лезвия, на котором осталось немного крови. Я… Я хочу домой.
Женщины… Всегда стараются обратить свою слабость в силу. Защитный механизм, рассчитанный на то, что при виде беззащитного, ломкого тела на глаза мужчины раз и навсегда упадёт подёрнутая похотью пелена, полностью уничтожая бдительность и всякое подобие разума. Чтобы он превратился в животное, в один большой слепой член, тупой и неудержимый в своем стремлении отведать сладкого куска пиздятины. Когда она держит оружие, разрисовывая гипсовую кожу бордовыми линиями — я почти готов сдаться. Я вдыхаю тяжёлый, морской запах свернувшейся крови. Если она насилует сама себя — должен ли я оставаться в стороне или взять её руку в свою, надавить чуть сильнее, чем предписывает сценарий, наблюдая, как сталь проскальзывает, как хищно заглатывают нож края порезов по самую рукоять? Мне интересно, будет ли она кричать? Хотя нет, мне интересно — понравится ли мне её крик, когда она осознает, что сама втравила себя в эту игру, когда осознает, что убивает саму себя, а вовсе не меня. Каждым жестом, словом вбивает очередной гвоздь в свой гроб. Молоток крушит не мои кости, а разрывает последние марионеточные струны, соединяющие эту куклу с призрачной — и такой далёкой — реальностью. Я спрашиваю себя: если мы ходим не по кругу, а по спирали, где же чёртов конец? Цикличная ебля не может длиться бесконечно, кто-то рано или поздно кончит и, отвернувшись к стене, по-свински захрапит. Выдержи паузу. Мы можем заниматься этим all night long. Трахать друг другу мозги, пока один из нас не раскроется глубже, чем распоротый живот, вываливая протухшие кишки души на пыльный пол. Занятие достойное — достойное её извращённого ума, словно созданного для утончённого самоистязания. Разве такие как она (или) я не наслаждаются обугливающейся вокруг окурка коркой зажаренной кожи? И — да — разве она не выбрала правильную тактику в подходящий момент? Сырой, рыже-ржавый полумрак, белеющее воском, искаженное в похотливой улыбке лицо, скользкий на вид треугольник выреза, спёртый влажный воздух: её пальцы давят мне на череп, сжимают яйца, и я чувствую, что перестаю себя контролировать.
— Но важно не то, кто был в начале, а то, кто останется в конце. Каждый хороший ученик должен убивать своего учителя.
— Ты даже сейчас пытаешься мне понравиться, — покачал головой он.
— Маленькая тень. Ладонь сворачивается лодочкой и ныряет в оставшееся тепло между грудей. Рывок — и пуговицы отлетят в разные стороны, но я просто вожу ножом по ключице, блестящая сталь исчезает в вырезе, щекочет, пришивает взгляд. Штрих за штрихом. Кожа покрывается мурашками, как от неожиданного прикосновения мужчины. Он сочно говорит об инквизиторах, которые ловили ведьм и насиловали их, это царапает. Я знаю, что в каждом из нас — дьявол. И я знаю, что когда он описывает каждый их шаг, он говорит обо мне. Hit me. Я сползаю вниз, чувствуя спиной холод и шероховатость стены. Волосы цепляются и остаются на ней блестящей сетью, но я не собираюсь ничего поправлять, сев на пол, словно кукла. Край свитера задрался, колени сложены на грязном полу. Поиграй в меня. Главное — не отводить взгляд. Настоящее бесстыдство встречается редко, чаще всего его приходится имитировать. Каждый раз в такие моменты я думаю о том, кто же такой актер, который идеально исполняет роль негодяя, — хороший актер или все-таки негодяй? Это всегда заводит так, что противостоять невозможно. Я играю с ножом, приоткрывая разрез все шире, и смотрю прямо в глаза. Он многословен и непомерен, — нацеленное в меня дуло, выплевывающее свинец. Но если не можешь достойно ответить, провоцируй. Play me.
— Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Зачем лишний раз озвучивать то, что и так понятно? Если ты дотронешься до меня, ты продуешь. Если отведешь взгляд, это будет равносильно сдаче.
Белые начинают и выигрывают. Все пути ведут в Рим, учитель. Внутри ползает тысяча ядовитых сороконожек, они жгут и оставляют красные следы. Они пожирают заживо, в такт его словам. Я поджимаю ноги и смотрю на поцарапанные ботинки, перебирая внутри карты, которыми я могу ударить. В голове множество пощечин, которые еще пригодятся, нужно только подождать. Чем глубже мы погружаемся, тем дальше выход; кто-то из нас не вернется. Он перекладывает ноги — мужчинам сложнее справиться с собой, но это его ничуть не смущает. Мы бесконтактно насилуем друг друга, запихивая сочащиеся похотью конечности прямо в мозг. Вода продолжает капать, и мне кажется, что цепи тоже мокрые и горячие, слабый запах секса, железно-горячий, один из тех, что прилипают к ладоням.
— Великолепный самоконтроль, — губы говорят сами по себе, не спрашивая меня, а потом автоматически выгибаясь в дугу усмешки. Я касаюсь ими лезвия, на котором осталось немного крови. Я… Я хочу домой.
Женщины… Всегда стараются обратить свою слабость в силу. Защитный механизм, рассчитанный на то, что при виде беззащитного, ломкого тела на глаза мужчины раз и навсегда упадёт подёрнутая похотью пелена, полностью уничтожая бдительность и всякое подобие разума. Чтобы он превратился в животное, в один большой слепой член, тупой и неудержимый в своем стремлении отведать сладкого куска пиздятины. Когда она держит оружие, разрисовывая гипсовую кожу бордовыми линиями — я почти готов сдаться. Я вдыхаю тяжёлый, морской запах свернувшейся крови. Если она насилует сама себя — должен ли я оставаться в стороне или взять её руку в свою, надавить чуть сильнее, чем предписывает сценарий, наблюдая, как сталь проскальзывает, как хищно заглатывают нож края порезов по самую рукоять? Мне интересно, будет ли она кричать? Хотя нет, мне интересно — понравится ли мне её крик, когда она осознает, что сама втравила себя в эту игру, когда осознает, что убивает саму себя, а вовсе не меня. Каждым жестом, словом вбивает очередной гвоздь в свой гроб. Молоток крушит не мои кости, а разрывает последние марионеточные струны, соединяющие эту куклу с призрачной — и такой далёкой — реальностью. Я спрашиваю себя: если мы ходим не по кругу, а по спирали, где же чёртов конец? Цикличная ебля не может длиться бесконечно, кто-то рано или поздно кончит и, отвернувшись к стене, по-свински захрапит. Выдержи паузу. Мы можем заниматься этим all night long. Трахать друг другу мозги, пока один из нас не раскроется глубже, чем распоротый живот, вываливая протухшие кишки души на пыльный пол. Занятие достойное — достойное её извращённого ума, словно созданного для утончённого самоистязания. Разве такие как она (или) я не наслаждаются обугливающейся вокруг окурка коркой зажаренной кожи? И — да — разве она не выбрала правильную тактику в подходящий момент? Сырой, рыже-ржавый полумрак, белеющее воском, искаженное в похотливой улыбке лицо, скользкий на вид треугольник выреза, спёртый влажный воздух: её пальцы давят мне на череп, сжимают яйца, и я чувствую, что перестаю себя контролировать.
Страница 3 из 5
