Vs

Взгляд не хочет упираться ни во что кроме её обтянутой чёрным нейлоном промежности, мой мозг — он способен только на то, чтобы прокручивать нескончаемую черновую плёнку возможного секса, зажатую в потных ладонях законченного онаниста. Секс, секс, секс. Смерть. Спермотоксикоз. Будь честным с самим собой — ты проигрываешь. Вот она, сидит у стены с нарисованной ухмыляющейся физиономией фарфоровой куклы. Куклы, которая требует, что с ней поиграли, чтобы нерадивый хозяин сломал её, а потом горько рыдал на кучкой бесполезной рухляди. Одно прикосновение — и точёная фигура рассыплется на сотни острых осколков, блестящих и белых, как отполированная кость. Рука сжимает нож, с шелестом водит им по маленькой, вздёрнутой груди — лезвием плашмя, только обозначая границы ран. Острие прижимается к бледно-голубой жилке, бьющейся под кожей. Притворяется? Хватит ли ей смелости покончить жизнь самоубийством? Я не знаю. Секс. Пощупать вывернутые, влажные губы, пощекотать их, — то, что мне сейчас надо. No sex. Ей надо дойти до точки. Всё просто — поворачивай шуруп, пока не сорвётся резьба. Она ждёт, что я трахну её? Лукавый взгляд и подёрнутые слюной острые зубы, оголившиеся в натянутой усмешке, говорят — да. Хорошая актриса… Seductress.

— Самоконтроль? — Спрашиваю я, покачиваясь на табуретке. Смотрю в пол, на трещины, змеящиеся в плитке.

— Нет. Вспышка. Хрип. Цепь с хрустом врезается в тонкую прослойку плоти на шее, скользит ржавой слизью в руках. Ногти беспомощно скребут по полу, она дёргается, извивается, скулит, окровавленным червём пытается уползти, но я тяжелее — и я сверху. Удар по лицу, сочные губы взрываются изнутри багровыми нитями. Джинсы сдёрнуты, жёсткое проникновение парализует всякую волю. Цепь натягивается, хрип стихает, судорожные движения ног и рук слабеют. Бледная кожа на заднице, мокрая от ужаса пизда плачет под моими пальцами. Я зарываюсь лицом в её липкие волосы: — Видишь ли, детка, я могу эякулировать только в совокупности с убийством. Цепь оставляет уродливые вмятые рубцы. Вспышка. Нож прорезает ткань дальше, она играет краями кофты, показывая соблазнительные слайды грудей. Между зубов по-змеиному мелькает кончик языка, веки полуприкрыты, подёргиваются в оргастическом экстазе — накручивает себя, взводит, как курок револьвера. Я сплевываю на пол.

— Мне хочется тебя изнасиловать. Разбить лицо о стену, разрезать на куски и развесить на крючьях. Идеальная картина, место, которое для тебя подходит. Но тогда я проиграю, да? Дурацкие правила. Длинная кровавая полоса перечёркивает ключицу. Её лицо обращено внутрь себя, она пытается до чего-то докопаться — до гнилых тряпок, которые заменяют нам душу, разум, если можно так сказать. Если она что и найдёт, то гору использованных прокладок. Она думает, что у неё нет души — это не так. Душа есть, просто она чертовски сильно смердит.

— Иногда я хотел бы закрыть глаза и оказаться в другом месте.

— Дома? — Пристальный, презрительный взгляд.

— Нет, — я хихикаю, это её нервирует — вон как дёргается.

— Там нельзя увидеть, как ты себя трахаешь. Девиантная форма нимфомании? Рефлексия? Чересчур острое ощущение мира? — мой голос становится выше, писклявее.

— Милый, отшлёпай меня. Милый, ударь меня плёткой. Милый, запихни мою голову в духовку. Она смеётся, откидывает с лица прилипшие прядки: — А зачем тогда здесь ты? Я встаю, отодвигаю табуретку. Цепи позванивают, задевая плечи. Её поза меняется, она выставляет себя напоказ, выгибается кошкой, которая уже чует разлитый в воздухе медный запах победы.

— Чтобы скрасить твоё одиночество. Присаживаюсь рядом с ней на корточки. Пол ледяной, её волосы поблёскивают в тусклом свете, как слюдяные струны. Я аккуратно беру ломкую руку, забрызганную засохшей кровью, вынимаю из неё нож. Она не сопротивляется, лишь смотрит затуманенным взглядом обдолбанной Мона Лизы. Касаюсь лезвием горла. Рука предательски дрожит, острие рвётся на волю, внутри головы ядовитым облаком нарастаёт желание и истерика, сползает дальше… — Это ведь так просто. Ты уже сломалась. Шестерёнки заели, разве не чувствуешь?Она вытягивает оружие из моих пальцев, кончик ножа упирается мне в живот. Снова круг, только теперь нарисованный сталью. Я щурюсь.

— Нет, это ты в дерьме.

— Взгляд, обрамлённый остриями ресниц, ползёт вниз, к паху. Ну да. Кто мы такие, чтобы сдерживаться? Если бы не странные законы этой игры, я бы давно сбил целку на ее жопе.

— Остроумие, проницательность, мастерство кукольника… — она поднимает бровь.

— Все прах.

У страха есть запах — слабый запах, который издают пересохшие губы, произносящие слишком уверенные слова, чтобы в них можно было поверить. Запах нескольких капель пота, которые впитались в ткань под мышками и, казалось бы, бесследно исчезли, привкус разгоряченной кожи. В холодном воздухе этого чертового подвала запах распространяется, как вирус.