В соседней комнате было тихо. Оттуда доносилось только слабое сопение и изредка — скрип кровати, на которой пыталось устроиться поудобнее тяжелое неповоротливое тело. Леночка сидела за монитором, на котором весь вечер сменяли друг друга бесконечные бухгалтерские таблицы, и вздрагивала от каждого раздававшегося с той стороны шороха…
Добавить в моё избранное
16 мин, 8 сек 6489
Пожилая женщина неловко вцепилась в край кружки пожелтевшими зубами, попыталась поддержать ее слабой дрожащей рукой… Струйка воды потекла по ее подбородку на ночную рубашку и одеяло.
— Осторожнее, осторожнее, — проворчала Леночка, забирая кружку и хватая лежащий рядом на тумбочке носовой платок.
— Прости… нечаянно… — прохрипела мать.
— Замучила я тебя совсем, спать тебе не даю… Прости… Дочь, не обращая внимания на ее слова, несколькими быстрыми движениями вытерла ей лицо и так же резко поправила подушку.
— Все, спи! — она наклонилась, чмокнула мать в щеку и почти бегом выскочила из ее комнаты. Больная издала еще какой-то противный звук, но слов Леночка не разобрала, поэтому возвращаться и переспрашивать, что мать хотела сказать, не стала.
Вернувшись в свою комнату, девушка первым делом выключила свет, и только после этого разделась, взяла со стола плейер и легла в не застеленную со вчерашнего дня кровать. Прежде, чем вставить в уши наушники, она еще раз прислушалась, но мать лежала молча, и только ее тяжелое сиплое дыхание, с трудом вырывающееся из истерзанных метастазами легких, нарушало ночную тишину. Леночка тоже шумно вздохнула: кажется, в эту ночь ее не будут десять раз поднимать с кровати разными просьбами и капризами!
Она все-таки не сразу решилась включить плейер. Еще раз посмотрела на едва различимый в темноте дверной проем, подумала о том, что если мать ее позовет, она может не услышать ее крика. Но потом решительно нажала на кнопку включения. Хватит! Почти полгода у нее в жизни не было ни одной, даже самой крошечной радости! Она имеет право хотя бы на полчаса расслабиться, слушая музыку!
И мир заполнили баритоны и теноры, сопрано и контральто, звуки скрипок и труб, роялей и электрогитар… Маленькая квартирка, в одной из комнат которых лежала тяжело больная старуха, исчезла, весь мир вокруг исчез, была только непроницаемо-черная ночь и музыка. Леночка лежала на спине, сжимая в руке плейер, и блаженно улыбалась.
Она не запомнила, на какой из композиций заснула. Помнила лишь, что слышала слова любимых песен на разных языках сквозь сон и что ей хотелось сделать звук погромче. Но утром, когда Леночка открыла глаза, в наушниках стояла тишина: плейер проиграл всю ее коллекцию мелодий и отключился.
Девушка вытащила наушники и приподнялась на кровати. В квартире все равно было тихо, и тишина эта показалась ей какой-то странной, неправильной… Уже догадываясь, в чем дело, но боясь поверить в свою догадку, Лена вскочила и бросилась в соседнюю комнату. Мать лежала на кровати с широко открытыми глазами и ртом, из которого не вырывалось больше ни малейшего хрипа.
Три дня спустя Леночка такими же остановившимися глазами смотрела на закрывающуюся крышку гроба и не могла поверить, что все кончилось. В прошлом остались бесконечно-долгие месяцы поездок через весь город в больницу, оттуда — в аптеку, а потом — домой, во время которых она засыпала в автобусах и в метро, постоянно пропуская нужные остановки. Леночке тогда казалось, что она живет в транспорте, а ведь надо было еще ездить на работу! И хотя бы изредка встречаться с друзьями, хотя на развлечения у нее почти совсем не оставалось времени. В прошлом скрылось и то время, когда мать выписали домой и Леночке стало ясно, что поездки были далеко не самым худшим периодом в ее жизни и что по-настоящему тяжелое время началось только теперь. Теперь ей приходилось ездить в больницу за рецептом обезболивающего, а матери становилось все хуже и хуже, по ночам ее мучили жуткие боли, и Лене приходилось по нескольку раз просыпаться, присаживаться на ее кровать и держать ее за руку, убеждая умирающую, что она, ее дочь, рядом и никуда от нее не денется. Но матери этого было мало, она, ни разу за всю жизнь даже не повысившая на Леночку голос, заболев, стала капризной и мнительной, и все время то ругалась, то жаловалась, что дочь ее больше не любит, то начинала плакать и умолять Лену «простить глупую старуху и не обижаться».
Лена засыпала на работе и получала от начальницы один выговор за другим, а после работы ей надо было идти в магазин и тащить домой тяжеленные пакеты с продуктами, а потом готовить ужин и опять выслушивать мамины капризы о том, что ей слишком горячо и невкусно, и жалобы на то, что она так и не научила дочь готовить, а теперь уже не успеет наверстать упущенное. И стоило Леночке прилечь на диван, чтобы хоть немного отдохнуть, матери обязательно именно в тот момент требовалось извиниться за свои упреки и сказать, что дочка не должна все время заниматься ею и что ей обязательно нужно сходить куда-нибудь развеяться и повеселиться. А когда Леночка объясняла, что теперь у нее просто нет ни сил на походы в гости или на дискотеки, ни времени на то, чтобы посмотреть телевизор или послушать свою любимую музыку, мать снова начинала плакать и винить себя в том, что ее болезнь лишает дочь юности и возможности устроить свою личную жизнь.
— Осторожнее, осторожнее, — проворчала Леночка, забирая кружку и хватая лежащий рядом на тумбочке носовой платок.
— Прости… нечаянно… — прохрипела мать.
— Замучила я тебя совсем, спать тебе не даю… Прости… Дочь, не обращая внимания на ее слова, несколькими быстрыми движениями вытерла ей лицо и так же резко поправила подушку.
— Все, спи! — она наклонилась, чмокнула мать в щеку и почти бегом выскочила из ее комнаты. Больная издала еще какой-то противный звук, но слов Леночка не разобрала, поэтому возвращаться и переспрашивать, что мать хотела сказать, не стала.
Вернувшись в свою комнату, девушка первым делом выключила свет, и только после этого разделась, взяла со стола плейер и легла в не застеленную со вчерашнего дня кровать. Прежде, чем вставить в уши наушники, она еще раз прислушалась, но мать лежала молча, и только ее тяжелое сиплое дыхание, с трудом вырывающееся из истерзанных метастазами легких, нарушало ночную тишину. Леночка тоже шумно вздохнула: кажется, в эту ночь ее не будут десять раз поднимать с кровати разными просьбами и капризами!
Она все-таки не сразу решилась включить плейер. Еще раз посмотрела на едва различимый в темноте дверной проем, подумала о том, что если мать ее позовет, она может не услышать ее крика. Но потом решительно нажала на кнопку включения. Хватит! Почти полгода у нее в жизни не было ни одной, даже самой крошечной радости! Она имеет право хотя бы на полчаса расслабиться, слушая музыку!
И мир заполнили баритоны и теноры, сопрано и контральто, звуки скрипок и труб, роялей и электрогитар… Маленькая квартирка, в одной из комнат которых лежала тяжело больная старуха, исчезла, весь мир вокруг исчез, была только непроницаемо-черная ночь и музыка. Леночка лежала на спине, сжимая в руке плейер, и блаженно улыбалась.
Она не запомнила, на какой из композиций заснула. Помнила лишь, что слышала слова любимых песен на разных языках сквозь сон и что ей хотелось сделать звук погромче. Но утром, когда Леночка открыла глаза, в наушниках стояла тишина: плейер проиграл всю ее коллекцию мелодий и отключился.
Девушка вытащила наушники и приподнялась на кровати. В квартире все равно было тихо, и тишина эта показалась ей какой-то странной, неправильной… Уже догадываясь, в чем дело, но боясь поверить в свою догадку, Лена вскочила и бросилась в соседнюю комнату. Мать лежала на кровати с широко открытыми глазами и ртом, из которого не вырывалось больше ни малейшего хрипа.
Три дня спустя Леночка такими же остановившимися глазами смотрела на закрывающуюся крышку гроба и не могла поверить, что все кончилось. В прошлом остались бесконечно-долгие месяцы поездок через весь город в больницу, оттуда — в аптеку, а потом — домой, во время которых она засыпала в автобусах и в метро, постоянно пропуская нужные остановки. Леночке тогда казалось, что она живет в транспорте, а ведь надо было еще ездить на работу! И хотя бы изредка встречаться с друзьями, хотя на развлечения у нее почти совсем не оставалось времени. В прошлом скрылось и то время, когда мать выписали домой и Леночке стало ясно, что поездки были далеко не самым худшим периодом в ее жизни и что по-настоящему тяжелое время началось только теперь. Теперь ей приходилось ездить в больницу за рецептом обезболивающего, а матери становилось все хуже и хуже, по ночам ее мучили жуткие боли, и Лене приходилось по нескольку раз просыпаться, присаживаться на ее кровать и держать ее за руку, убеждая умирающую, что она, ее дочь, рядом и никуда от нее не денется. Но матери этого было мало, она, ни разу за всю жизнь даже не повысившая на Леночку голос, заболев, стала капризной и мнительной, и все время то ругалась, то жаловалась, что дочь ее больше не любит, то начинала плакать и умолять Лену «простить глупую старуху и не обижаться».
Лена засыпала на работе и получала от начальницы один выговор за другим, а после работы ей надо было идти в магазин и тащить домой тяжеленные пакеты с продуктами, а потом готовить ужин и опять выслушивать мамины капризы о том, что ей слишком горячо и невкусно, и жалобы на то, что она так и не научила дочь готовить, а теперь уже не успеет наверстать упущенное. И стоило Леночке прилечь на диван, чтобы хоть немного отдохнуть, матери обязательно именно в тот момент требовалось извиниться за свои упреки и сказать, что дочка не должна все время заниматься ею и что ей обязательно нужно сходить куда-нибудь развеяться и повеселиться. А когда Леночка объясняла, что теперь у нее просто нет ни сил на походы в гости или на дискотеки, ни времени на то, чтобы посмотреть телевизор или послушать свою любимую музыку, мать снова начинала плакать и винить себя в том, что ее болезнь лишает дочь юности и возможности устроить свою личную жизнь.
Страница 2 из 5
