Саквояж профессора

Даже суровый староста Пахом, кажется, отставил на время всегдашнюю строгость, подкручивает седой ус, и глаза черные не ищут беспорядка, а направлены куда-то вглубь, в сокровенное. Небось ведь, и дед Пахом был когда-то молод, мечтал о несбыточном, и томилось его молодое сердце в сладкой истоме? А может, и нет, кто его разберет!

— А поутруууу ааани вставали, кругом пааамятая трааава, да не одна травааа помята, помята молодааасть мааая… И так Микитке от этих слов грустно делается. Хоть волком вой, тоскливо подпевай Прошке… И видит, что не ему одному сердце песня тревожит. Вот уже два, три голоса стали тихонько подпевать Прошке. Вот еще голоса присоединились к общему хору.

Вот уж весь кабак поет. И встают с лавок — один, второй, третий… Иной хлопнет чарку, возьмется ладонью за лицо, потрясет головой. Иной ворот рубахи тянет, слезу смахивает с глаз. Иные обнялись, поводят кружками. Все поют. Дрожат огоньки свечей, тускло светят керосинки, а песня заполняет кабак, вьется, улетая сквозь прорехи в крыше, уходя через печную трубу с кучерявым дымом навстречу равнодушному лунному лику.

— Пора, — шепчет Хомяк Микитке на ухо.

Микитка легко соглашается, ныряет вместе с товарищем под стол. Ползут между сапог, папиросных окурков, объедков да разлитых пивных луж.

Вот уж и заветный саквояж. Профессорские ноги в ладных сапогах бока его покинули, один притоптывает в такт песне, второй устало вытянут.

Хомяк парень ловкий, тянет саквояж, как окуня подсекает, сноровисто, споро, умело.

А Прошка уж песню закончил, вздохнул… Присвистнул в два пальца, по-разбойничьи, оглушительно!

Да как заголосит во всю глотку:

— Бывалиии дни весееелые, гуляяяял я молодец, не знал тоски-кручинушки, был вольнааай удаааалец!

Тут уж все в пляс пустились. Топочут сапоги, пол дрожит, гикают и свистят. Веселись, дикая Азия, дивись иностранный профессор, пытайся понять что тут — раздольная душа или характер разбойничий?

А Хомяк меж тем с застежками саквояжа справляется, тонкой лучинкой поддевает, раскрывает.

Микитка, затаив дыхание, заглядывает внутрь.

Свет бегает, мигает, под столами темно, кругом грохочут сапоги по доскам.

С оторопью рассматривают Микитка и Хомяк предметы, тщательно рассованные по отделениям и карманам саквояжа.

Тут и Библия в потертом переплете, и распятие тусклого серебра. Пара ножей с тонкой гравировкой. В один из карманов запихано несколько неочищенных чесночных голов. Имеются и свечи, и зеркальца. И длинная пистоль, а к ней — жестяная банка с серебряными пулями. И какие-то еще обтрепанные книги с золотым тиснением на кожаных обложках.

Микитка рассматривает пузырьки с неизвестным содержимым.

И колья… Микитка опасливо отдергивает руку. Разглядывает остро отточенные колья разнообразного размера. К рукояткам их прибиты маленькие металлические крестики.

Хомяк страшно шипит и скалится, Микитка переглядывается с ним, видит, как мерцают в полутьме ярко-зеленые глаза товарища, пересеченные черными полосками зрачков. А из-под верхней губы его тревожно показываются узкие острия клыков.

Микитка лезет из-под стола, орет, что есть мочи:

— Измена-а-а, братцы! ШАБАШ!

Уж все, кажется, успокоились после происшествия.

Староста Пахом степенно вытирает губы расшитым червленым рушником, целовальник Щука вертится вокруг него, подсказывает: «вот тут еще, дедушка, на бороде капельку прибери» Сидит на стойке Яшка, лениво растягивает мехи гармони.

Прошка примеряет сафьяновый, а может и шагреневый, наряд покойного профессора, вертится так и эдак, выхаживает павлином.

Над ним посмеиваются с ленцой.

Кто в зубах щепочкой ковыряет, кто сыто зевает, кто с хрустом потягивается.

— Рассвет уж, скоро, братцы!

— И то верно, пора и по домам!

— Завтра ночка важная предстоит, работы много… — Микитка, Хомяк! — строго зовет староста Пахом, откладывая рушник.

Молодцы подходят, оба довольные, знают, что награда будет.

— Молодцы, — говорит Пахом.

— Чужака-змея враз изобличили. Молодцы, не забуду!

Микитка с Хомяком с ноги на ногу переминаются, довольные, румяные, смущаются даже.

— Какую жа вам награду-то дать?

Щука торжественно ставит на стол перед старостой саквояж профессорский, ставший причиной его скоропостижной погибели.

— А вот берите штоли себе, — говорит староста Пахом.

— Колышки-то мы приберем, да серебро тоже. В овраге схороним с объедками. А санквояж ладный, берите. Пистоль еще для забавы. И книжки там у него, знаю вам это любопытно. Хоть языки заморские, зато картинки шибко антересные, а?

— Ну, спасибо, дедушка! — говорит Микитка радостно.

Сам жадно тянется к саквояжу, с тем безопасным, что в нем осталось.

— А ты, Хомяк, — говорит староста Пахом.