Окно открылось без единого скрипа, не зря Николай готовил вылазку уже второй день. Подрезал в сарае смазку для старых петель; не привлекая внимания хозяев расчистил под окном пространство; приладил штырек, чтобы вернувшись тихонько отпереть окошко; прихватил небольшой фонарь и вставил в него новые батарейки. Теперь он мог безбоязненно высунуться в окно и оглядеться…
Добавить в моё избранное
14 мин, 1 сек 7665
Или какой топор лежит, а то и вообще охотничье ружье. Шансов мало, но от проверки хуже не будет. Парень снова достал фонарик. Лестница была необычайно широкая и очень крепко сбитая, практически как парадная у дома. Пока он спускался, она ни разу не скрипнула, доски под ногами не шелохнулись.
Сам погреб оказался с высоким, сводчатым кирпичным потолком, от стоящей по центру колонны шли большие ребристые перекрытия. Окончательно придавило и ранее накатывавшее ощущение нереальности, сюрреализма происходящего. Зачем деревенскому мужику строить вместо погреба подвал готического замка? На фаната средневековья он никак не походил. У стен обширного помещения стояли резные стеллажи, в правую была врезана массивная металлическая дверь, а вот подвешенных окороков или колбас не наблюдалось.
Николай все же быстро обошел помещение по периметру, шаря лучом по полкам в надежде отыскать хоть что-нибудь полезное. Но там были какие-то бумаги, книги, металлические сосуды разной формы, склянки с непонятным содержимым. На одной из полок стоял длинный ряд фотографий, начинающийся со старой сепии с серьезным бородатым мужиком и заканчивающийся современной фотографией улыбающегося молодого парня. Задержавшись у железной двери, он несколько секунд смотрел на закрытое смотровое окошко. Щелчок металлической задвижки, и ему открылось окошко в иной мир, мир безумия, кошмара и предвкушения боли. Луч фонаря выловил больничного типа койку, на которой лежал парень, чьи раскинутые руки были привязаны к поперечной деревянной балке. К левой руке была присоединена капельница. Странный, грязно-багровый цвет кожи привязанного вызывал смутное раздражение. Прошло несколько секунд, прежде чем Николай понял, что кожа просто отсутствует, срезана, и видит он сплошную зажившую рану. Еле удерживая трясущимися руками фонарик, он начал пятиться к выходу, и едва краем глаза успел заметить стоящего на лестнице косматого Давыдыча, как на голову обрушился удар и сознание отключилось.
Вместе с вернувшимся сознанием пришла и режущая боль. Попытка сменить неудобную позу провалилась. Пару раз легонько дернувшись, Николай удостоверился что его руки разведены в сторону и надежно прикреплены к ломящей спину деревяшке. Открывать глаза было страшно. Голова была тяжелая, но не только от удара. Ему явно дали что-то легко дурманящее. С усилием подняв веки он увидел толпу людей, внимательно наблюдающих за происходящим. В доме молитвы собралась, кажется, вся деревня. Слева виднелся открытый гроб, обвязанный цепями, в котором лежало тело парня из подвала. Справа, у кафедры стоял Давыдыч, облаченный в цветастое длинное одеяние, хоть и напоминающее православную фелонь, но совсем другого покроя. Перед ним лежала большая книга с желтоватыми грубыми страницами.
— Сегодня завершился земной путь Владимира Христа! И мы впишем последние строки в его летопись Третьего Завета! — в храме грубый голос служителя звучал иначе, чем дома, зычно и властно — Я, иерей Атаульф, сын Давидов, загнетаю книгу Владимирову! Причастимся же останный раз крови завета!
Он поднял крупную чашу за боковые ручки, приложился и передал другому служителю. Пока верующие передавали друг другу чашу, оставлявшую на их губах красные полоски, какой-то парень с рулеткой приблизился к Николаю и стал его измерять. Окончив замеры, подошел к Давыдычу и негромко сказал тому на ухо «Если не напортачим, страниц четырнадцать должно получиться, если еще голени хорошо пойдут, то и шестнадцать сделаем». Николай хотел заорать от ужаса. Пусть ничего не получится изменить, но хотя бы помпезная торжественность и благостность действа будет сорвана. Однако кляп и седатив оставили ему только тихое мычание, практически жертвенное блеяние.
— Сий день обрадовательный принесет нам нового Агнца Божьего, благодатью Его нас питающего, Николая Христа! Отныне Пяток унаречен днем святым, днем Обновления Завета! Аще кто отвергнет Завет, покров Господней любви падет с него, да ввергнется он в Геену Огненную!
Помощник начал вращать ручку. Николай услышал щелканье какого-то механизма, а крест, к которому он был привязан, начал приподниматься. Приняв почти вертикальное положение, крест дернулся и зафиксировался, а челюсть студента безвольно клацнула зубами. Давыдыч примостился под правой кистью Николая так, чтобы привязанная болтающаяся ладонь пленника касалась его лба, и сам возложил руки на голову жертвы.
— Помолимся за дарование нам нового Христа! Магдалина, приступай к закреплению завета!
Присутствующие дружно затянули торжественный гимн, слов которого он уже не воспринимал. Перед ним появилась Магда, в совершенно немолитвенном обтягивающем коротеньком платьице, соблазнительно покачивая бедрами подошла к кресту и опустилась на колени. Он ощутил, как жаркий язычок забегал по животу, очень медленно опускаясь все ниже и ниже. Затуманенное сознание орало от ужаса, но физиология была непреклонна. Он даже не заметил, как служитель убрал руки и отошел, чтобы взять сосуд.
Сам погреб оказался с высоким, сводчатым кирпичным потолком, от стоящей по центру колонны шли большие ребристые перекрытия. Окончательно придавило и ранее накатывавшее ощущение нереальности, сюрреализма происходящего. Зачем деревенскому мужику строить вместо погреба подвал готического замка? На фаната средневековья он никак не походил. У стен обширного помещения стояли резные стеллажи, в правую была врезана массивная металлическая дверь, а вот подвешенных окороков или колбас не наблюдалось.
Николай все же быстро обошел помещение по периметру, шаря лучом по полкам в надежде отыскать хоть что-нибудь полезное. Но там были какие-то бумаги, книги, металлические сосуды разной формы, склянки с непонятным содержимым. На одной из полок стоял длинный ряд фотографий, начинающийся со старой сепии с серьезным бородатым мужиком и заканчивающийся современной фотографией улыбающегося молодого парня. Задержавшись у железной двери, он несколько секунд смотрел на закрытое смотровое окошко. Щелчок металлической задвижки, и ему открылось окошко в иной мир, мир безумия, кошмара и предвкушения боли. Луч фонаря выловил больничного типа койку, на которой лежал парень, чьи раскинутые руки были привязаны к поперечной деревянной балке. К левой руке была присоединена капельница. Странный, грязно-багровый цвет кожи привязанного вызывал смутное раздражение. Прошло несколько секунд, прежде чем Николай понял, что кожа просто отсутствует, срезана, и видит он сплошную зажившую рану. Еле удерживая трясущимися руками фонарик, он начал пятиться к выходу, и едва краем глаза успел заметить стоящего на лестнице косматого Давыдыча, как на голову обрушился удар и сознание отключилось.
Вместе с вернувшимся сознанием пришла и режущая боль. Попытка сменить неудобную позу провалилась. Пару раз легонько дернувшись, Николай удостоверился что его руки разведены в сторону и надежно прикреплены к ломящей спину деревяшке. Открывать глаза было страшно. Голова была тяжелая, но не только от удара. Ему явно дали что-то легко дурманящее. С усилием подняв веки он увидел толпу людей, внимательно наблюдающих за происходящим. В доме молитвы собралась, кажется, вся деревня. Слева виднелся открытый гроб, обвязанный цепями, в котором лежало тело парня из подвала. Справа, у кафедры стоял Давыдыч, облаченный в цветастое длинное одеяние, хоть и напоминающее православную фелонь, но совсем другого покроя. Перед ним лежала большая книга с желтоватыми грубыми страницами.
— Сегодня завершился земной путь Владимира Христа! И мы впишем последние строки в его летопись Третьего Завета! — в храме грубый голос служителя звучал иначе, чем дома, зычно и властно — Я, иерей Атаульф, сын Давидов, загнетаю книгу Владимирову! Причастимся же останный раз крови завета!
Он поднял крупную чашу за боковые ручки, приложился и передал другому служителю. Пока верующие передавали друг другу чашу, оставлявшую на их губах красные полоски, какой-то парень с рулеткой приблизился к Николаю и стал его измерять. Окончив замеры, подошел к Давыдычу и негромко сказал тому на ухо «Если не напортачим, страниц четырнадцать должно получиться, если еще голени хорошо пойдут, то и шестнадцать сделаем». Николай хотел заорать от ужаса. Пусть ничего не получится изменить, но хотя бы помпезная торжественность и благостность действа будет сорвана. Однако кляп и седатив оставили ему только тихое мычание, практически жертвенное блеяние.
— Сий день обрадовательный принесет нам нового Агнца Божьего, благодатью Его нас питающего, Николая Христа! Отныне Пяток унаречен днем святым, днем Обновления Завета! Аще кто отвергнет Завет, покров Господней любви падет с него, да ввергнется он в Геену Огненную!
Помощник начал вращать ручку. Николай услышал щелканье какого-то механизма, а крест, к которому он был привязан, начал приподниматься. Приняв почти вертикальное положение, крест дернулся и зафиксировался, а челюсть студента безвольно клацнула зубами. Давыдыч примостился под правой кистью Николая так, чтобы привязанная болтающаяся ладонь пленника касалась его лба, и сам возложил руки на голову жертвы.
— Помолимся за дарование нам нового Христа! Магдалина, приступай к закреплению завета!
Присутствующие дружно затянули торжественный гимн, слов которого он уже не воспринимал. Перед ним появилась Магда, в совершенно немолитвенном обтягивающем коротеньком платьице, соблазнительно покачивая бедрами подошла к кресту и опустилась на колени. Он ощутил, как жаркий язычок забегал по животу, очень медленно опускаясь все ниже и ниже. Затуманенное сознание орало от ужаса, но физиология была непреклонна. Он даже не заметил, как служитель убрал руки и отошел, чтобы взять сосуд.
Страница 4 из 5
