Вот так: он уже ушел, а в горле холодно и колко, и весь мир как в тумане. Будто зима только что спустилась в черном плаще. Сошла по ступеням подъезда, тронула парня за плечо, сказала несколько слов. Стас воспринял это, будто так и надо.
Добавить в моё избранное
14 мин, 42 сек 16383
Ничего подозрительного. Уставший со школы, он открыл дверь и зашел в квартиру.
Что было? Почему, как, зачем? Он с трудом вспоминал, что вообще произошло. Одно знал точно. Ночью, именно этой, ибо она ничем не отличается от других, он захочет прогуляться. Если настроение станет плохим, нужно будет развеяться, если хорошим — насладиться прогулкой.
Только одно: об этом не стоит никому знать. Голос в голове звучал тихо, настойчиво, он звал, втолковывал, соблазнял. Этому голосу нельзя не доверять. «Все будет хорошо», говорил он, и Стас верил. По-другому и быть не могло.
На секунду парень почувствовал: кто-то снова касается его, шепчет, незнакомая рука скользит по плечу, заставляя легкие содрогаться от волнения, и оставляет его среди зимы, в голых стенах подъезда, одного, с ощущением гадкой мерзлой пустоты, в холодном поту.
И — снова дома. Даже в памяти сложно переживать один и тот же момент с потрясающей ясностью. А когда эта ясность забывается, нет, зарывается глубоко в подсознание, да так, что и не вспомнишь, о чем думал секунду назад, не остается и намека о пережитом, только… только ощущение постоянной тревоги.
Весь день Стас провел как на ножах. Ученик выпускного класса, он не мог даже сесть и сделать уроки нормально, чего, собственно, не очень-то хотел. Смотрел телевизор с ощущением незавершенности, подобно духу, не в силах обрести покой, не выполнив своего земного предназначения.
На экране тоже не за что было зацепиться. Одно время он пытался посмотреть сериал, не мог сосредоточиться и с раздражением отбрасывал пульт. Он ходил на кухню, по десять раз вертел в руках записку от матери, разогрел ту самую еду, в той самой микроволновке, обжег язык, перегрев пищу. В конце концов, уселся за компьютер.
Соврал про уроки, когда вернулась мать, затем снова — на ту же тему — отцу. Вечером были звонки друзьям, приятелям, с предложением прогуляться, с одинаковым неуспехом. Напряжение росло, уши почти не слышали шепот, тот самый, холодный, теплый, соблазнительный, но подсознание — само себе — прокручивало, будто старую магнитофонную запись, этот голос до сотни раз в минуту.
И, влекомый на улицу, Стас не решался выйти до назначенного времени; будто кто-то — или он сам — сдерживало его, дожидаясь нужного часа. До того, как понял, что час — или Час — наступил, ученик отправился в постель. Его тревога направилась по нужному руслу, показав дорогу — через входную дверь — к счастью. И эта дорога должна быть пройдена прямо сейчас, или червь любопытства, нервозности, страха — съест его прямо в постели, за ночь.
Парень напялил джинсы, одел — поверх кофты — кожаную куртку (на дворе, вопреки зимнему настроению — поздняя осень). Одев старые — которые не жалко — кроссовки, Стас перед выходом взглянул на часы. Было двенадцать сорок пять.
Все равно. Улыбнувшись зеркалу в прихожей, парень шагнул за дверь, в подъезд с которого все началось.
Подъезд, потом двор, широкая улица, ветер, сметающий оборванные листья, ночной холод. Даже автомобили в это время спят в гаражах, под окнами, оставленные где попало мерзнуть, ждать пока нерадивый хозяин включит печь поутру: самому согреться. О да, автомобили сегодня оживали.
Брел, сам не зная куда, не зная толком — зачем, машинально, будто сыпет сахар в чай, спросонья или отворачивает голову, пока его друга мучают недалекие одноклассники, потом снова поворачивается, только все закончится, и уже — как ни бывало — общается, усердно игнорируя его страдания.
«Да козлы они все», вертится на языке, но даже это приелось. Всплывает в голове, мелькает зеленым неоном и исчезает, так и невысказанное.
Нельзя привыкнуть, говорите? Остаться в стороне? Когда так: день за днем, возможно, это вызывает меньше угрызений совести. Иногда, после особо изощренной пытки, они просыпаются, грызут, но разбиваются о рассудительную трусость.
Подняв воротник куртки, будто занятый делами взрослый, он затормозил на автобусной остановке, достал из внутреннего кармана сигарету и закурил, будто дожидался автобуса. Он сам не знал зачем, — и что к нему придет, в час-то ночи?! Тем не менее… Минут через пять деревья сквера напротив осветило блекло-желтое пятно. Оно становилось ярче, отчетливее и за поворотом послышался звук работы мотора. Виновник, все же, появился несколько неожиданно.
На перекрестке возник продукт Павловского автомобильного завода: средних размеров автобус, прямоугольный, круглых фар, отбивающих у тьмы необходимое водителю пространство, с синими полосами вдоль корпуса. Внутри горел свет, и не было видно и единого пассажира в этот час. Сами сиденья — Стас не сразу заметил — были расположены несколько… странно.
Автобус подъехал к остановке, дверь — по заказу — раскрылась у лица парня и только теперь, замерзшими пальцами отнимая от губ сигарету, он взглянул на водителя и замер.
Из глубин подсознания выскочила недавняя встреча в подъезде, черный плащ, зима.
Что было? Почему, как, зачем? Он с трудом вспоминал, что вообще произошло. Одно знал точно. Ночью, именно этой, ибо она ничем не отличается от других, он захочет прогуляться. Если настроение станет плохим, нужно будет развеяться, если хорошим — насладиться прогулкой.
Только одно: об этом не стоит никому знать. Голос в голове звучал тихо, настойчиво, он звал, втолковывал, соблазнял. Этому голосу нельзя не доверять. «Все будет хорошо», говорил он, и Стас верил. По-другому и быть не могло.
На секунду парень почувствовал: кто-то снова касается его, шепчет, незнакомая рука скользит по плечу, заставляя легкие содрогаться от волнения, и оставляет его среди зимы, в голых стенах подъезда, одного, с ощущением гадкой мерзлой пустоты, в холодном поту.
И — снова дома. Даже в памяти сложно переживать один и тот же момент с потрясающей ясностью. А когда эта ясность забывается, нет, зарывается глубоко в подсознание, да так, что и не вспомнишь, о чем думал секунду назад, не остается и намека о пережитом, только… только ощущение постоянной тревоги.
Весь день Стас провел как на ножах. Ученик выпускного класса, он не мог даже сесть и сделать уроки нормально, чего, собственно, не очень-то хотел. Смотрел телевизор с ощущением незавершенности, подобно духу, не в силах обрести покой, не выполнив своего земного предназначения.
На экране тоже не за что было зацепиться. Одно время он пытался посмотреть сериал, не мог сосредоточиться и с раздражением отбрасывал пульт. Он ходил на кухню, по десять раз вертел в руках записку от матери, разогрел ту самую еду, в той самой микроволновке, обжег язык, перегрев пищу. В конце концов, уселся за компьютер.
Соврал про уроки, когда вернулась мать, затем снова — на ту же тему — отцу. Вечером были звонки друзьям, приятелям, с предложением прогуляться, с одинаковым неуспехом. Напряжение росло, уши почти не слышали шепот, тот самый, холодный, теплый, соблазнительный, но подсознание — само себе — прокручивало, будто старую магнитофонную запись, этот голос до сотни раз в минуту.
И, влекомый на улицу, Стас не решался выйти до назначенного времени; будто кто-то — или он сам — сдерживало его, дожидаясь нужного часа. До того, как понял, что час — или Час — наступил, ученик отправился в постель. Его тревога направилась по нужному руслу, показав дорогу — через входную дверь — к счастью. И эта дорога должна быть пройдена прямо сейчас, или червь любопытства, нервозности, страха — съест его прямо в постели, за ночь.
Парень напялил джинсы, одел — поверх кофты — кожаную куртку (на дворе, вопреки зимнему настроению — поздняя осень). Одев старые — которые не жалко — кроссовки, Стас перед выходом взглянул на часы. Было двенадцать сорок пять.
Все равно. Улыбнувшись зеркалу в прихожей, парень шагнул за дверь, в подъезд с которого все началось.
Подъезд, потом двор, широкая улица, ветер, сметающий оборванные листья, ночной холод. Даже автомобили в это время спят в гаражах, под окнами, оставленные где попало мерзнуть, ждать пока нерадивый хозяин включит печь поутру: самому согреться. О да, автомобили сегодня оживали.
Брел, сам не зная куда, не зная толком — зачем, машинально, будто сыпет сахар в чай, спросонья или отворачивает голову, пока его друга мучают недалекие одноклассники, потом снова поворачивается, только все закончится, и уже — как ни бывало — общается, усердно игнорируя его страдания.
«Да козлы они все», вертится на языке, но даже это приелось. Всплывает в голове, мелькает зеленым неоном и исчезает, так и невысказанное.
Нельзя привыкнуть, говорите? Остаться в стороне? Когда так: день за днем, возможно, это вызывает меньше угрызений совести. Иногда, после особо изощренной пытки, они просыпаются, грызут, но разбиваются о рассудительную трусость.
Подняв воротник куртки, будто занятый делами взрослый, он затормозил на автобусной остановке, достал из внутреннего кармана сигарету и закурил, будто дожидался автобуса. Он сам не знал зачем, — и что к нему придет, в час-то ночи?! Тем не менее… Минут через пять деревья сквера напротив осветило блекло-желтое пятно. Оно становилось ярче, отчетливее и за поворотом послышался звук работы мотора. Виновник, все же, появился несколько неожиданно.
На перекрестке возник продукт Павловского автомобильного завода: средних размеров автобус, прямоугольный, круглых фар, отбивающих у тьмы необходимое водителю пространство, с синими полосами вдоль корпуса. Внутри горел свет, и не было видно и единого пассажира в этот час. Сами сиденья — Стас не сразу заметил — были расположены несколько… странно.
Автобус подъехал к остановке, дверь — по заказу — раскрылась у лица парня и только теперь, замерзшими пальцами отнимая от губ сигарету, он взглянул на водителя и замер.
Из глубин подсознания выскочила недавняя встреча в подъезде, черный плащ, зима.
Страница 1 из 5
