Вот так: он уже ушел, а в горле холодно и колко, и весь мир как в тумане. Будто зима только что спустилась в черном плаще. Сошла по ступеням подъезда, тронула парня за плечо, сказала несколько слов. Стас воспринял это, будто так и надо.
Добавить в моё избранное
14 мин, 42 сек 16384
Теперь это все дополняло уверенное лицо с холодной ухмылкой, темные короткие волосы и карие — а может, отдающие краснотой зрачков? — глаза. Подсознание встрепенулось на миг, уложило в мозаику еще один недостающий кусок и вселило в своего обладателя ощущение покоя.
Так и надо.
Его место здесь.
Малая доля разума — здравый смысл? — давно оставила попытки привести организм в чувство; если парень умрет сегодня, — эта доля с прискорбием признала наблюдение, — он умрет с ощущением покоя.
Стас выбросил сигарету и шагнул внутрь. Понятно, что было не так. Сиденья в салоне располагались кругом, а в центре, на небольших рельсах покоился открытый гроб. Он был пуст.
— Расправь занавески, — попросил водитель; просьба — такая будничная, а парню настолько спокойно, что он без промедления все выполнил. Передвигаясь от шторы к шторе, он закрывал невольным наблюдателям (кои могли попасться) обзор снаружи, и даже испытывал удовольствие от усилий, прилагаемых, чтобы занавеси двигались свободнее. Покончив с одной стороной, он, переступив гроб, принялся за другую.
Гроб занял мысли. Он был открыт, и все в нем: подушка, белая простыня, — казалось таким свежим и желанным, и хотелось, закончив труд, прилечь, прямо там, посреди неизвестности, в прохладном, не ведающем отопления салоне. Уснуть. От необычности ситуации Стасом овладело какое-то волнующее возбуждение.
Водитель велел занять место рядом.
Послушный, Стас присел у окна, на единственное сиденье, кроме рулевого, смотрящее вперед. Брюнет посмотрел на него и сказал:
— Пристегнись, будь добр, — и улыбнулся. Кожа его казалась рыхлой, бледной, а ямочки на щеках выглядели такими бесстыдно телесными, что хотелось отвести глаза.
Возможно, свет предательски играл с воображением в этом салоне, но глаза водителя, зрачки, радужки, казались совсем красными, сверхъестественными; будто два красных гиганта, проделав дыры в пространстве, смотрят на тебя из этих глаз.
Стас пристегнулся. Водитель повернул ключ зажигания (до сих пор школьник слушал только порывы ветра за окном), автобус задрожал, завибрировал и секунду спустя тронулся.
Что-то пошло не так. Стасу упорно хотелось в гроб; теперь к желанию расслабиться примешивались порывы закрыться от мира, мира неведомого, в который он вступил, сам не знал когда, — и по которому теперь развеивал ночь в ПАЗе-катафалке. Школьник страстно желал занять гроб и знал, что не может, и теперь уже начинал бояться свой эскорт, ибо тот, по смутным подозрениям, обладал над парнем властью куда большей, чем он сам.
Неслись — скорее тащились — по городу, а когда, через время, этот самоуверенный брюнет опустил стекло, школьнику стало совсем не по себе. Ночная прохлада осени не похожа на летнюю, когда кажется: тебя погрузили в теплое молоко; это холод, морозящий щеки, от него немеют пальцы, стучат зубы и, как ветхая конструкция на ветру, ходит ходуном все тело.
— Я соскучился по этой прохладе, — проговорил, не скрывая ухмылки, граничащей с издевкой, брюнет. Стас вжался в еще холодное сиденье. Руками щупал холодный, свежий дерматин обшивки.
Они сделали еще несколько поворотов, минуя квартал за кварталом, и выехали почти на окраину. Вдоль дороги стояли нагие платаны, со светлыми пятнами отпавшей коры на стволах. Дорога была заметена листьями, склизкими, гниющими, более всех остальных, виденных Стасом на пути. Если раньше попадались одна-две машины, уходящие в ночь так же быстро, с жужжанием, то здесь было пустынно. Как и пустынно, совершенно точно Стас мог сказать, что не увидит здесь ни одной «встречки». Даже фонари светили через один, два, а то и три. В свете фар виделись только бесконечно желтый ковер, с редкими серыми прогалинами, да стена пятнистых стволов, огороженных сравнительно высокой изгородью. Зачем? Не понятно.
Через минуту после поворота в очередной «коридор», фары выхватили одинокую фигуру, плотную, в грязно-бежевом костюме, шляпе, и с чемоданом. Фигура не обернулась, и ПАЗ замедлил ход, словно ожидая действий прохожего. Тот, вроде, занервничал и прибавил шаг. Однако смелости побежать так и не хватило. Да и — мало ли — вдруг он не хотел показаться глупым водителю автобуса, который поздно возвращался с работы.
Стаса, однако, охватило ощущение, похожее на инстинкт охотника, с безошибочной точностью отбирающего себе жертву. Только охотником Стас не был. Вернее, охотником был не он.
В глазах водителя, в его отражении на лобовом стекле, светился азарт убийцы. Он еще сильнее притормозил, выпустив несчастного из света фар. Словно почуяв того, переходящего дорогу, чтобы попасть домой, надавил на газ, снова поймал в объективы фар жертву и съехал с полосы, настигая нелепого толстяка уже на противоположной обочине.
От глухого удара Стас дернулся в сидении. Если бы не ремень, как знать, может, он ударился бы головой о стекло.
Так и надо.
Его место здесь.
Малая доля разума — здравый смысл? — давно оставила попытки привести организм в чувство; если парень умрет сегодня, — эта доля с прискорбием признала наблюдение, — он умрет с ощущением покоя.
Стас выбросил сигарету и шагнул внутрь. Понятно, что было не так. Сиденья в салоне располагались кругом, а в центре, на небольших рельсах покоился открытый гроб. Он был пуст.
— Расправь занавески, — попросил водитель; просьба — такая будничная, а парню настолько спокойно, что он без промедления все выполнил. Передвигаясь от шторы к шторе, он закрывал невольным наблюдателям (кои могли попасться) обзор снаружи, и даже испытывал удовольствие от усилий, прилагаемых, чтобы занавеси двигались свободнее. Покончив с одной стороной, он, переступив гроб, принялся за другую.
Гроб занял мысли. Он был открыт, и все в нем: подушка, белая простыня, — казалось таким свежим и желанным, и хотелось, закончив труд, прилечь, прямо там, посреди неизвестности, в прохладном, не ведающем отопления салоне. Уснуть. От необычности ситуации Стасом овладело какое-то волнующее возбуждение.
Водитель велел занять место рядом.
Послушный, Стас присел у окна, на единственное сиденье, кроме рулевого, смотрящее вперед. Брюнет посмотрел на него и сказал:
— Пристегнись, будь добр, — и улыбнулся. Кожа его казалась рыхлой, бледной, а ямочки на щеках выглядели такими бесстыдно телесными, что хотелось отвести глаза.
Возможно, свет предательски играл с воображением в этом салоне, но глаза водителя, зрачки, радужки, казались совсем красными, сверхъестественными; будто два красных гиганта, проделав дыры в пространстве, смотрят на тебя из этих глаз.
Стас пристегнулся. Водитель повернул ключ зажигания (до сих пор школьник слушал только порывы ветра за окном), автобус задрожал, завибрировал и секунду спустя тронулся.
Что-то пошло не так. Стасу упорно хотелось в гроб; теперь к желанию расслабиться примешивались порывы закрыться от мира, мира неведомого, в который он вступил, сам не знал когда, — и по которому теперь развеивал ночь в ПАЗе-катафалке. Школьник страстно желал занять гроб и знал, что не может, и теперь уже начинал бояться свой эскорт, ибо тот, по смутным подозрениям, обладал над парнем властью куда большей, чем он сам.
Неслись — скорее тащились — по городу, а когда, через время, этот самоуверенный брюнет опустил стекло, школьнику стало совсем не по себе. Ночная прохлада осени не похожа на летнюю, когда кажется: тебя погрузили в теплое молоко; это холод, морозящий щеки, от него немеют пальцы, стучат зубы и, как ветхая конструкция на ветру, ходит ходуном все тело.
— Я соскучился по этой прохладе, — проговорил, не скрывая ухмылки, граничащей с издевкой, брюнет. Стас вжался в еще холодное сиденье. Руками щупал холодный, свежий дерматин обшивки.
Они сделали еще несколько поворотов, минуя квартал за кварталом, и выехали почти на окраину. Вдоль дороги стояли нагие платаны, со светлыми пятнами отпавшей коры на стволах. Дорога была заметена листьями, склизкими, гниющими, более всех остальных, виденных Стасом на пути. Если раньше попадались одна-две машины, уходящие в ночь так же быстро, с жужжанием, то здесь было пустынно. Как и пустынно, совершенно точно Стас мог сказать, что не увидит здесь ни одной «встречки». Даже фонари светили через один, два, а то и три. В свете фар виделись только бесконечно желтый ковер, с редкими серыми прогалинами, да стена пятнистых стволов, огороженных сравнительно высокой изгородью. Зачем? Не понятно.
Через минуту после поворота в очередной «коридор», фары выхватили одинокую фигуру, плотную, в грязно-бежевом костюме, шляпе, и с чемоданом. Фигура не обернулась, и ПАЗ замедлил ход, словно ожидая действий прохожего. Тот, вроде, занервничал и прибавил шаг. Однако смелости побежать так и не хватило. Да и — мало ли — вдруг он не хотел показаться глупым водителю автобуса, который поздно возвращался с работы.
Стаса, однако, охватило ощущение, похожее на инстинкт охотника, с безошибочной точностью отбирающего себе жертву. Только охотником Стас не был. Вернее, охотником был не он.
В глазах водителя, в его отражении на лобовом стекле, светился азарт убийцы. Он еще сильнее притормозил, выпустив несчастного из света фар. Словно почуяв того, переходящего дорогу, чтобы попасть домой, надавил на газ, снова поймал в объективы фар жертву и съехал с полосы, настигая нелепого толстяка уже на противоположной обочине.
От глухого удара Стас дернулся в сидении. Если бы не ремень, как знать, может, он ударился бы головой о стекло.
Страница 2 из 5
