Ночью меня разбудил детский плач. Опять… Боже, как же давно я мечтаю нормально выспаться! Даня, сынишка ты мой ненаглядный, ну сколько можно орать? Нет, я понимаю, что ты хочешь кушать, но папочке нужно немного поспать перед работой… Кстати о работе — коллеги только и делают, что улыбаются, глядя на моё осунувшееся лицо. А ещё дружески хлопают по плечу и подмигивают. Плавали — знаем. Потерпи, Костян, сынишка вырастет и глазом моргнуть не успеешь. Будешь вспоминать это время с улыбкой.
Добавить в моё избранное
15 мин, 2 сек 8612
Даня продолжал кричать. Где же Ольга?
Я положил руку на ту половину кровати где спит моя жена. Простыня холодная, а значит Оля проснулась давно. Где же она? Готовит молочную смесь? Почему так долго?
Часы показывали начало четвёртого, за окном — темень. Через два часа прозвенит будильник, а я чувствую себя так, словно не спал неделю. Ладно, ничего не поделаешь, такова моя отцовская доля.
Я медленно сполз с кровати, поймал ногами домашние тапочки и, сладко позёвывая, направился к кроватке младенца.
— Ну, ну, Данечка, сейчас придёт мама и принесёт ням-ням.
Едва услышав звуки моего голоса, сынишка замолчал и начал улыбаться. И как они так быстро переключаются, кто скажет?
Не переставая покачивать колыбель, я выглянул в коридор: на кухне было темно. Зато из приоткрытой двери туалета лился жёлтый свет одинокой лампочки.
Внезапно до меня донёсся странный звук, будто бы рвота. Точно — рвота. Словно вернулись дни тяжёлой олиной беременности, с обязательной утренней тошнотой и другими прелестями токсикоза.
Я двинулся по тёмному коридору, ориентируясь лишь на узкую полоску света, что разрезала пол косой линией. На третьем шаге задел ногой нечто мягкое и едва не упал.
— Маркиз, что б тебя!
Обиженный котяра стрелой метнулся на кухню, остановился на секунду, сверкнул глазами во мраке, и скрылся за углом.
Я снова услышал омерзительный звук рвотных судорог из туалета, но входить не стал. Лишь постучал в дверь костяшками пальцев.
— Оля, ты как?
— Всё… нормально.
Голос жены прозвучал глухо, и в следующую секунду её опять скрутил спазм.
— Принести тебе воды, или…?
Не дождавшись ответа, я сходил на кухню, налил водички из чайника, но замешкался. На обеденном столе царил полнейший разгром.
Две откупоренные банки рыбных консервов, источали непередаваемый аромат. Рядом возвышалась огромная гора яичной скорлупы, и ещё стояла порожняя банка огурцов с остатками мутного маринада на донышке. Шоколадная фольга, сырные обрезки, опустошенный наполовину пакет сока и тысяча хлебных крошек завершали натюрморт эпического свинарника.
На табуретке сидел Маркиз и пытался подцепить когтем колбасную шкурку, свисающую с края стола.
Что за чёрт? Откуда на столе эта дрянь? Вечером здесь царил образцовый порядок!
Я так и замер посреди кухни со стаканом воды в руке.
— Извини, если разбудила, — услышал я голос жены и обернулся.
Оля стояла в коридоре в одной ночнушке, сильно смущённая. Потное лицо блестело в свете лампочки, к щекам прилипли волосы.
— Меня Данька разбудил… — пробормотал я.
— Оля, ты ничего не хочешь объяснить? Откуда весь этот срач? Ты что, всё это… съела?
Жена потупила взгляд:
— Ну да, съела. Сама не знаю, что со мной, Костик. Я пришла на кухню готовить бутылочку, открыла холодильник, и… Это словно приступ, понимаешь? Зверский голод. Не могу ему сопротивляться.
— И ты ела пока тебя не затошнило? — я почувствовал невольное отвращение.
От запаха консервированной рыбы к горлу подкатил комок. Оля опустила голову, но промолчала.
Я согнал со стула наглого кота и присел сам:
— А я всё гадаю — куда столько еды девается… И давно это продолжается, не подскажешь?
— Да нет… недолго.
— Сколько? — я повысил голос.
— Три недели.
— О, господи! Ты со своими диетами-похуданиями себя в могилу сведёшь!
На глазах жены появились слёзы. В голосе слышался надрыв:
— Ты меня не любишь.
Ну, началось… Я взял жену за руку и усадил к себе на колени. Погладил по волосам:
— Глупышка ты моя. Не придумывай. Я тебя очень сильно лю… — Я толстая.
— После беременности все женщины немного поправляются. Доктор сказал, что это нормаль… — Я толстая! — крикнула она и зарыдала у меня на плече.
Ну что за глупая ситуация! Толстая она, видите ли! Мне, может, так даже больше нравится.
В спальне опять раскричался Даня. Скоро низовые соседи будут лупить шваброй в потолок… Я отстранился от жены и смахнул пальцем одинокую слезинку, ползущую по её щеке:
— Иди и успокой Даньку. Я сам смешаю бутылочку. А обо всём этом, — я кивнул на кухонный стол с останками еды, — поговорим завтра.
На работе меня «успокоили»:
— Моя после родов вообще чуть на стенку не лезла. Всё чудилось, что я её бросить хочу. Потом попустило. Держись, брат!
— Послеродовая депрессия. У них всегда так.
— Не парься, Костян! Пройдёт!
И лишь одна Лидочка, наш менеджер, нахмурилась, когда услышала мою историю:
— Ест по ночам пока её не стошнит? Это булимия, Костя. Расстройство питания. Не пускай эту гадость на самотёк. И своди жену к врачу. Это серьёзная штука.
Последние слова Лидочки преследовали меня до конца дня.
Я положил руку на ту половину кровати где спит моя жена. Простыня холодная, а значит Оля проснулась давно. Где же она? Готовит молочную смесь? Почему так долго?
Часы показывали начало четвёртого, за окном — темень. Через два часа прозвенит будильник, а я чувствую себя так, словно не спал неделю. Ладно, ничего не поделаешь, такова моя отцовская доля.
Я медленно сполз с кровати, поймал ногами домашние тапочки и, сладко позёвывая, направился к кроватке младенца.
— Ну, ну, Данечка, сейчас придёт мама и принесёт ням-ням.
Едва услышав звуки моего голоса, сынишка замолчал и начал улыбаться. И как они так быстро переключаются, кто скажет?
Не переставая покачивать колыбель, я выглянул в коридор: на кухне было темно. Зато из приоткрытой двери туалета лился жёлтый свет одинокой лампочки.
Внезапно до меня донёсся странный звук, будто бы рвота. Точно — рвота. Словно вернулись дни тяжёлой олиной беременности, с обязательной утренней тошнотой и другими прелестями токсикоза.
Я двинулся по тёмному коридору, ориентируясь лишь на узкую полоску света, что разрезала пол косой линией. На третьем шаге задел ногой нечто мягкое и едва не упал.
— Маркиз, что б тебя!
Обиженный котяра стрелой метнулся на кухню, остановился на секунду, сверкнул глазами во мраке, и скрылся за углом.
Я снова услышал омерзительный звук рвотных судорог из туалета, но входить не стал. Лишь постучал в дверь костяшками пальцев.
— Оля, ты как?
— Всё… нормально.
Голос жены прозвучал глухо, и в следующую секунду её опять скрутил спазм.
— Принести тебе воды, или…?
Не дождавшись ответа, я сходил на кухню, налил водички из чайника, но замешкался. На обеденном столе царил полнейший разгром.
Две откупоренные банки рыбных консервов, источали непередаваемый аромат. Рядом возвышалась огромная гора яичной скорлупы, и ещё стояла порожняя банка огурцов с остатками мутного маринада на донышке. Шоколадная фольга, сырные обрезки, опустошенный наполовину пакет сока и тысяча хлебных крошек завершали натюрморт эпического свинарника.
На табуретке сидел Маркиз и пытался подцепить когтем колбасную шкурку, свисающую с края стола.
Что за чёрт? Откуда на столе эта дрянь? Вечером здесь царил образцовый порядок!
Я так и замер посреди кухни со стаканом воды в руке.
— Извини, если разбудила, — услышал я голос жены и обернулся.
Оля стояла в коридоре в одной ночнушке, сильно смущённая. Потное лицо блестело в свете лампочки, к щекам прилипли волосы.
— Меня Данька разбудил… — пробормотал я.
— Оля, ты ничего не хочешь объяснить? Откуда весь этот срач? Ты что, всё это… съела?
Жена потупила взгляд:
— Ну да, съела. Сама не знаю, что со мной, Костик. Я пришла на кухню готовить бутылочку, открыла холодильник, и… Это словно приступ, понимаешь? Зверский голод. Не могу ему сопротивляться.
— И ты ела пока тебя не затошнило? — я почувствовал невольное отвращение.
От запаха консервированной рыбы к горлу подкатил комок. Оля опустила голову, но промолчала.
Я согнал со стула наглого кота и присел сам:
— А я всё гадаю — куда столько еды девается… И давно это продолжается, не подскажешь?
— Да нет… недолго.
— Сколько? — я повысил голос.
— Три недели.
— О, господи! Ты со своими диетами-похуданиями себя в могилу сведёшь!
На глазах жены появились слёзы. В голосе слышался надрыв:
— Ты меня не любишь.
Ну, началось… Я взял жену за руку и усадил к себе на колени. Погладил по волосам:
— Глупышка ты моя. Не придумывай. Я тебя очень сильно лю… — Я толстая.
— После беременности все женщины немного поправляются. Доктор сказал, что это нормаль… — Я толстая! — крикнула она и зарыдала у меня на плече.
Ну что за глупая ситуация! Толстая она, видите ли! Мне, может, так даже больше нравится.
В спальне опять раскричался Даня. Скоро низовые соседи будут лупить шваброй в потолок… Я отстранился от жены и смахнул пальцем одинокую слезинку, ползущую по её щеке:
— Иди и успокой Даньку. Я сам смешаю бутылочку. А обо всём этом, — я кивнул на кухонный стол с останками еды, — поговорим завтра.
На работе меня «успокоили»:
— Моя после родов вообще чуть на стенку не лезла. Всё чудилось, что я её бросить хочу. Потом попустило. Держись, брат!
— Послеродовая депрессия. У них всегда так.
— Не парься, Костян! Пройдёт!
И лишь одна Лидочка, наш менеджер, нахмурилась, когда услышала мою историю:
— Ест по ночам пока её не стошнит? Это булимия, Костя. Расстройство питания. Не пускай эту гадость на самотёк. И своди жену к врачу. Это серьёзная штука.
Последние слова Лидочки преследовали меня до конца дня.
Страница 1 из 5
