Шперлэ — вот как назвал своего сына один царь, а было это давным-давно. Когда я услышал эту сказку, очень этому имени подивился, тут же подошел к бабушке и спросил у нее, что же это за имя такое, но бабушка отослала меня к дедушке, дедушка же снял с полки святцы, перелистал всю книгу из конца в конец, имена всех святых больших и малых за все годы перечитал, но имени Шперлэ так и не нашел.
Добавить в моё избранное
11 мин, 11 сек 538
Жеребец тот и кобылицы много вреда людям причинили, но совладать с ними никто не мог, потому что, как только они в путь отправлялись, начинал дуть ветерок, сладкий, нежный. Никто в целом свете не может так усыпить человека, как тот сладкий ветерок.
В ту ночь, когда сторожил царевич нивы золотой пшеницы, тоже поднялся вдруг нежный ветерок. Вслед за ним пустились в путь двенадцать кобылиц, а волшебный конь впереди. Случилось все так же, как и в прошлом году. Спал витязь, сны сладкие видел, наутро проснулся, глядь — на поле ни колоса, словно косой оно скошено. Схватился царский сын за голову и побежал во дворец доложить обо всем царю.
— Ну что, добрый молодец, с большой удачей тебя?
— Где там, с великим горем! Так и так.
— И рассказал он о мышонке да и о всякой другой чертовщине.
Повздыхал тут царь над такой Божьей милостью, но все же оставалась у него надежда, что в следующем году второй сын лучше с делом справится.
Большое дело в жизни надежда, ничего не скажешь! Только я человек маленький и могу сказать лишь одно: и второй витязь тоже дал маху.
На третий год поднялась в царстве великая суматоха — все в тревоге, в расстройстве, думают: погубит опять нечистый посевы, а сторожить в эту ночь уже некому.
Оповестили все царство, во все города дали знать, что если найдется какой смельчак, то выдадут ему десять золотых, не считая одежды и других даров поменьше.
Пришел один, пришел другой, но как узнавали о мышонке и всем прочем, рады были с самих себя рубашку отдать, только бы унести назад ноги.
Я тоже пришел к царю и говорю, так, мол, и так, давай я тебе помогу.
Царь меня спрашивает:
— Чем же ты мне поможешь?
— Слушай. Мы у себя в Молдове как только увидим, что посевы все равно пропадут из-за птиц ли небесных, из-за жары ли, из-за засухи ли, то косим до срока и отдаем все на корм скоту. И тебе почему бы, твое величество, не скосить посевы, так ты хоть солому сохранишь.
А царь подумал маленько и спрашивает:
— Больше ничего не скажешь?
— Ничего.
Ну, коль так, ступай себе с Богом, кланяйся от меня жене своей и сыновьям, и всем в твоей деревне, и князю вашему, коль придется тебе его встретить.
А я ему на это:
— Будь здоров, твое величество, и всего тебе наилучшего.
Видно, пришел я не вовремя, даром столько верст отмахал. Но утешал я себя тем, что как дело разумел, так его и сделал. А что сделано, то сделано.
Что случилось дальше, узнал я уже позднее. Вот послушайте.
В тот самый вечер, когда должны были опять налететь кобылицы, является к царю Шперлэ и просит отпустить его поле стеречь. Как закричит на него царь:
— Тьфу ты, черт! Прочь с моих глаз!
— Дозволь, батюшка, ради Бога, дозволь!
— Пошел прочь, дьявол, не то смертоубийство случится… — Ей-Богу, батюшка, дозволь ты мне, а коли завтра поутру золотая пшеница не будет у тебя цела до последнего зернышка, можешь меня больше и по имени не называть.
— Эх, чтоб ты сгорел, Шперлэ, будь ты неладен! Это ты-то пшеницу убережешь?
— Я.
— Ха-ха-ха, — рассмеялся царь, хоть и было ему вовсе не до смеха.
И не то чтобы дал он Шперлэ свое благословение, но попросту никого другого не нашлось, чтобы идти в дозор. А так как никто не явился, Шперлэ в сумерках прокрался один-одинешенек в поле и стал столбом посреди его, как раз возле того кустарника, где сторожили два старших дурня.
Через часок, после того как совсем стемнело, слышит он — хруст-хруст!
Огляделся Шперлэ и видит мышонка; только заметил его, сунул руку в карман и вытащил крошки от мамалыги, вытащил и протянул на ладони мышонку.
— На, маленький, кушай. Ну не будь дурачком, иди ко мне, иди, угостись маленько.
Мышонок, думая, что Шперлэ такой же, как и те двое, что в прошлом и позапрошлом году сторожили поле, собрался бежать.
— Ну, бери же, не бойся. Иди сюда, я тебя и капелькой винца угощу, потом мы с тобой потолкуем, а то мне одному скучно.
Попервоначалу мышонок только усами шевелил, но после стольких уговоров свернул хвост крендельком и подошел к витязю.
— Здравствуй!
— Здравствуй!
— Как поживаешь?
— Слава Богу, ничего.
Взял мышонок крошку с ладони Шперлэ и облизнулся. Видно, не был он избалован домашними лакомствами, и показалась ему мамалыга вкуснее осыпавшихся на поле зерен.
Угостил Шперлэ-хитрец его мамалыгой, потом налил себе на ладонь из фляжки три капельки вина и протянул мышонку. Зверек язычок высунул и — раз-раз — вылакал все три капельки.
— Хорошо винцо, братишка?
— Хорошо, если еще есть, — отвечает мышонок.
— Как не быть!
И снова мышонок слизнул язычком три капли, и еще три, и еще три, пока совсем не нализался! Прямо как человек!
В ту ночь, когда сторожил царевич нивы золотой пшеницы, тоже поднялся вдруг нежный ветерок. Вслед за ним пустились в путь двенадцать кобылиц, а волшебный конь впереди. Случилось все так же, как и в прошлом году. Спал витязь, сны сладкие видел, наутро проснулся, глядь — на поле ни колоса, словно косой оно скошено. Схватился царский сын за голову и побежал во дворец доложить обо всем царю.
— Ну что, добрый молодец, с большой удачей тебя?
— Где там, с великим горем! Так и так.
— И рассказал он о мышонке да и о всякой другой чертовщине.
Повздыхал тут царь над такой Божьей милостью, но все же оставалась у него надежда, что в следующем году второй сын лучше с делом справится.
Большое дело в жизни надежда, ничего не скажешь! Только я человек маленький и могу сказать лишь одно: и второй витязь тоже дал маху.
На третий год поднялась в царстве великая суматоха — все в тревоге, в расстройстве, думают: погубит опять нечистый посевы, а сторожить в эту ночь уже некому.
Оповестили все царство, во все города дали знать, что если найдется какой смельчак, то выдадут ему десять золотых, не считая одежды и других даров поменьше.
Пришел один, пришел другой, но как узнавали о мышонке и всем прочем, рады были с самих себя рубашку отдать, только бы унести назад ноги.
Я тоже пришел к царю и говорю, так, мол, и так, давай я тебе помогу.
Царь меня спрашивает:
— Чем же ты мне поможешь?
— Слушай. Мы у себя в Молдове как только увидим, что посевы все равно пропадут из-за птиц ли небесных, из-за жары ли, из-за засухи ли, то косим до срока и отдаем все на корм скоту. И тебе почему бы, твое величество, не скосить посевы, так ты хоть солому сохранишь.
А царь подумал маленько и спрашивает:
— Больше ничего не скажешь?
— Ничего.
Ну, коль так, ступай себе с Богом, кланяйся от меня жене своей и сыновьям, и всем в твоей деревне, и князю вашему, коль придется тебе его встретить.
А я ему на это:
— Будь здоров, твое величество, и всего тебе наилучшего.
Видно, пришел я не вовремя, даром столько верст отмахал. Но утешал я себя тем, что как дело разумел, так его и сделал. А что сделано, то сделано.
Что случилось дальше, узнал я уже позднее. Вот послушайте.
В тот самый вечер, когда должны были опять налететь кобылицы, является к царю Шперлэ и просит отпустить его поле стеречь. Как закричит на него царь:
— Тьфу ты, черт! Прочь с моих глаз!
— Дозволь, батюшка, ради Бога, дозволь!
— Пошел прочь, дьявол, не то смертоубийство случится… — Ей-Богу, батюшка, дозволь ты мне, а коли завтра поутру золотая пшеница не будет у тебя цела до последнего зернышка, можешь меня больше и по имени не называть.
— Эх, чтоб ты сгорел, Шперлэ, будь ты неладен! Это ты-то пшеницу убережешь?
— Я.
— Ха-ха-ха, — рассмеялся царь, хоть и было ему вовсе не до смеха.
И не то чтобы дал он Шперлэ свое благословение, но попросту никого другого не нашлось, чтобы идти в дозор. А так как никто не явился, Шперлэ в сумерках прокрался один-одинешенек в поле и стал столбом посреди его, как раз возле того кустарника, где сторожили два старших дурня.
Через часок, после того как совсем стемнело, слышит он — хруст-хруст!
Огляделся Шперлэ и видит мышонка; только заметил его, сунул руку в карман и вытащил крошки от мамалыги, вытащил и протянул на ладони мышонку.
— На, маленький, кушай. Ну не будь дурачком, иди ко мне, иди, угостись маленько.
Мышонок, думая, что Шперлэ такой же, как и те двое, что в прошлом и позапрошлом году сторожили поле, собрался бежать.
— Ну, бери же, не бойся. Иди сюда, я тебя и капелькой винца угощу, потом мы с тобой потолкуем, а то мне одному скучно.
Попервоначалу мышонок только усами шевелил, но после стольких уговоров свернул хвост крендельком и подошел к витязю.
— Здравствуй!
— Здравствуй!
— Как поживаешь?
— Слава Богу, ничего.
Взял мышонок крошку с ладони Шперлэ и облизнулся. Видно, не был он избалован домашними лакомствами, и показалась ему мамалыга вкуснее осыпавшихся на поле зерен.
Угостил Шперлэ-хитрец его мамалыгой, потом налил себе на ладонь из фляжки три капельки вина и протянул мышонку. Зверек язычок высунул и — раз-раз — вылакал все три капельки.
— Хорошо винцо, братишка?
— Хорошо, если еще есть, — отвечает мышонок.
— Как не быть!
И снова мышонок слизнул язычком три капли, и еще три, и еще три, пока совсем не нализался! Прямо как человек!
Страница 2 из 3
