Проклятая тварь не желала возвращаться в клеть. Она изворачивалась, шипела, топорщила гребни и норовила вцепиться в Тиля зубами. Гибкое тело — скользкое, будто смоченное в масле, гребни острее точеных ножей…
Добавить в моё избранное
14 мин, 36 сек 5491
— Держи, криворукий ты тупица! Да сомнут боги тот час, когда я взял тебя в ученики!
Старик кричал, брызжа слюной, да что толку — серпена не боится шума, ее напугаешь разве что огнем или светом. И добраться бы до лампы, да далеко, не успеть.
Тиль изловчился, схватил тварь за гребневую перепонку, насадил на торчащий в столе гвоздь. Серпена зашлась отчаянным визгом, выгнулась дугой и обмякла.
— Ты что это наделал, выродок?! А если она подохнет?
Тилю было все равно, выживет тварь, или отдаст концы. Он был счастлив, что серпена не вонзила в него клыки — один маленький укус и все — поминай, как звали, да выбивай имя на могильном камне.
Старик не умолкал. Он продолжал роптать на судьбу, клясть богов, ниспославших ему эдакое несчастье, и не забывал отвешивать ученику звонкие оплеухи. Тиль стойко сносил наказание — ему приходилось терпеть побои куда страшнее. Бывало, сын господина привязывал его к столбу и с друзьями отхаживал палкой, ради забавы. Победителем считали того, чей удар вырвет самый громкий вскрик. Иной раз куда интереснее было спустить на Тиля собак, но от тех спастись не штука — залез на дерево и сиди, не высовывайся. Правда, одного дня молодой господин велел подать арбалет… — Уснул, что ли?
В этот раз не подзатыльник, а с размаху — «лодочкой» по уху, да так, что в голове зазвенело.
— Так и будешь торчать, истукан? А ну, живо, с глаз долой!
Дважды повторять не пришлось. Тиль выскочил прочь из гадюжника и юркнул к себе в коморку. Под ногами пискнула крыса, в углу алым засветились пауки-восьмицветки. Недовольны, стервецы восьмилапые, видать, он прервал их трапезу. Ладно, чего о пауках волноваться, он только что убил скотину, за которую учитель отдал не меньше десятка золотых. И что теперь делать-то? Ждать, пока старик сменит гнев на милость? Или вернуться да извиниться? А толку, все равно не простит, только пуще рассердится.
Тиль нашарил огарок, легонько подул на фитиль — тот всколыхнулся языком пламени. Вот молодец Тиль, сын Трейса, внук Трента! Целый год в учениках колдуна ходит, а научился лишь читать, зажигать огонек да получать оплеухи! А ведь недавно он, что твой паук, светился от гордости, что выбрали именно его. Не господина, не благородных сыновей, а прислужку Тиля. Чумазого малого, который чистил конюшню да таскал воду на кухню.
Тиль как сейчас помнил этот миг. Вот колдун, такой статный седобородый мудрец, неспешно оглядывает хорохорящихся дворян, кидает взор на шепчущихся служанок, указывает куда-то в сторону колодца и говорит:
— Я забираю его, ваша милость.
Высокородные юнцы в недоумении таращатся друг на друга, поворачиваются к колодцу, а там — Тиль сражается со скрипучим воротом.
— Мне нужен этот мальчик.
Тиль даже не понял, с чего во дворе повисла тишина. Казалось, даже куры перестали кудахтать, а кони — беспокойно всхрапывать.
— Он идет со мной.
Таким тоном говорят, что по весне лед сходит с рек, или, что птицы парят в небе. Таким тоном вещают о разумных вещах, но никак не о грязном оборванце, что избран принять колдовской дар.
Всякий раз вспоминая вытянувшееся лицо хозяина, злобные выкрики да брошенные в сердцах угрозы, Тиль улыбался. Хотя тогда ему было не до смеха — он уверился, что не проживет больше ни дня. Щенок, негодяй — посмел попасться на глаза его мудрейшеству! Оставил с носом благородных господ, посмеялся над древними традициями — ишь ты, насмешник выискался!
Если бы не заступничество старика, болтаться бы Тилю в петле да забавно семенить ногами. Но, хвала богам, обошлось. Мало того, что жив остался, так еще и одарен милостью судьбы. Ходить в учениках у мудрейшего, сильнейшего, известнейшего колдуна — великая честь. Так говорил старик. Правда, других колдунов Тиль никогда не видел, потому сомневаться в словах мастера не приходилось.
Тиль подтащил к себе увесистую книгу, бережно погладил корешок, пробежал пальцами по страницам, силясь нащупать истину, словно слепой — опору. Конечно, будь он мастером, или, хотя бы, подмастерьем, он сумел бы прочесть талмуд, лишь пожелав этого. Но увы, Тиль, — сын Трейса, внук Трента, был всего лишь глупым чумазым юнцом. Нерасторопный слуга, мальчик на побегушках. Так было и так будет, хоть сто раз назовись учеником колдуна.
Пауки вновь блеснули алым отсветом, будто пристыдив — расселся тут, видишь ли, жалеет себя, того гляди — плакать начнет!
Тиль шмыгнул носом, на всякий случай утерся рукавом, и уткнулся в хитросплетения древних изречений.
Отвага — родная сестра пустого желудка.
Только под вечер, когда странный грохот наверху наконец стих, когда старик привычно прошаркал трижды до двери и обратно, когда пауки сменили цвет на лиловый, Тиль высунулся из каморки. Нутро жалобно урчало от голода, глаза слипались от бесконечных частоколов книжных строк. Тиль снял башмаки, чтоб не шуметь, и попрыгал, разгоняя по жилам кровь.
Старик кричал, брызжа слюной, да что толку — серпена не боится шума, ее напугаешь разве что огнем или светом. И добраться бы до лампы, да далеко, не успеть.
Тиль изловчился, схватил тварь за гребневую перепонку, насадил на торчащий в столе гвоздь. Серпена зашлась отчаянным визгом, выгнулась дугой и обмякла.
— Ты что это наделал, выродок?! А если она подохнет?
Тилю было все равно, выживет тварь, или отдаст концы. Он был счастлив, что серпена не вонзила в него клыки — один маленький укус и все — поминай, как звали, да выбивай имя на могильном камне.
Старик не умолкал. Он продолжал роптать на судьбу, клясть богов, ниспославших ему эдакое несчастье, и не забывал отвешивать ученику звонкие оплеухи. Тиль стойко сносил наказание — ему приходилось терпеть побои куда страшнее. Бывало, сын господина привязывал его к столбу и с друзьями отхаживал палкой, ради забавы. Победителем считали того, чей удар вырвет самый громкий вскрик. Иной раз куда интереснее было спустить на Тиля собак, но от тех спастись не штука — залез на дерево и сиди, не высовывайся. Правда, одного дня молодой господин велел подать арбалет… — Уснул, что ли?
В этот раз не подзатыльник, а с размаху — «лодочкой» по уху, да так, что в голове зазвенело.
— Так и будешь торчать, истукан? А ну, живо, с глаз долой!
Дважды повторять не пришлось. Тиль выскочил прочь из гадюжника и юркнул к себе в коморку. Под ногами пискнула крыса, в углу алым засветились пауки-восьмицветки. Недовольны, стервецы восьмилапые, видать, он прервал их трапезу. Ладно, чего о пауках волноваться, он только что убил скотину, за которую учитель отдал не меньше десятка золотых. И что теперь делать-то? Ждать, пока старик сменит гнев на милость? Или вернуться да извиниться? А толку, все равно не простит, только пуще рассердится.
Тиль нашарил огарок, легонько подул на фитиль — тот всколыхнулся языком пламени. Вот молодец Тиль, сын Трейса, внук Трента! Целый год в учениках колдуна ходит, а научился лишь читать, зажигать огонек да получать оплеухи! А ведь недавно он, что твой паук, светился от гордости, что выбрали именно его. Не господина, не благородных сыновей, а прислужку Тиля. Чумазого малого, который чистил конюшню да таскал воду на кухню.
Тиль как сейчас помнил этот миг. Вот колдун, такой статный седобородый мудрец, неспешно оглядывает хорохорящихся дворян, кидает взор на шепчущихся служанок, указывает куда-то в сторону колодца и говорит:
— Я забираю его, ваша милость.
Высокородные юнцы в недоумении таращатся друг на друга, поворачиваются к колодцу, а там — Тиль сражается со скрипучим воротом.
— Мне нужен этот мальчик.
Тиль даже не понял, с чего во дворе повисла тишина. Казалось, даже куры перестали кудахтать, а кони — беспокойно всхрапывать.
— Он идет со мной.
Таким тоном говорят, что по весне лед сходит с рек, или, что птицы парят в небе. Таким тоном вещают о разумных вещах, но никак не о грязном оборванце, что избран принять колдовской дар.
Всякий раз вспоминая вытянувшееся лицо хозяина, злобные выкрики да брошенные в сердцах угрозы, Тиль улыбался. Хотя тогда ему было не до смеха — он уверился, что не проживет больше ни дня. Щенок, негодяй — посмел попасться на глаза его мудрейшеству! Оставил с носом благородных господ, посмеялся над древними традициями — ишь ты, насмешник выискался!
Если бы не заступничество старика, болтаться бы Тилю в петле да забавно семенить ногами. Но, хвала богам, обошлось. Мало того, что жив остался, так еще и одарен милостью судьбы. Ходить в учениках у мудрейшего, сильнейшего, известнейшего колдуна — великая честь. Так говорил старик. Правда, других колдунов Тиль никогда не видел, потому сомневаться в словах мастера не приходилось.
Тиль подтащил к себе увесистую книгу, бережно погладил корешок, пробежал пальцами по страницам, силясь нащупать истину, словно слепой — опору. Конечно, будь он мастером, или, хотя бы, подмастерьем, он сумел бы прочесть талмуд, лишь пожелав этого. Но увы, Тиль, — сын Трейса, внук Трента, был всего лишь глупым чумазым юнцом. Нерасторопный слуга, мальчик на побегушках. Так было и так будет, хоть сто раз назовись учеником колдуна.
Пауки вновь блеснули алым отсветом, будто пристыдив — расселся тут, видишь ли, жалеет себя, того гляди — плакать начнет!
Тиль шмыгнул носом, на всякий случай утерся рукавом, и уткнулся в хитросплетения древних изречений.
Отвага — родная сестра пустого желудка.
Только под вечер, когда странный грохот наверху наконец стих, когда старик привычно прошаркал трижды до двери и обратно, когда пауки сменили цвет на лиловый, Тиль высунулся из каморки. Нутро жалобно урчало от голода, глаза слипались от бесконечных частоколов книжных строк. Тиль снял башмаки, чтоб не шуметь, и попрыгал, разгоняя по жилам кровь.
Страница 1 из 5
