— Вот и всё, — сказал Антон, опустив пожарный топор. Женщина, лежащая перед ним, пыталась уползти, но мощный удар швырнул её в стену, сбив полку с фотографиями и свечками в разноцветных стеклянных стаканчиках, а второй — пробил голову.
Добавить в моё избранное
14 мин, 56 сек 10100
Первых заболевших разделяли сотни и сотни километров, и в то же время люди могли годами жить рядом с мутантами. Их семейство тому доказательство.
Больше похоже на магию, если уж на то пошло.
Жанна была одной из первых, кто высказал горькое предположение, что убегать бесполезно. Они жили бок-о-бок с новыми обитателями Земли достаточно долго, чтобы понять, что даже в защитных масках нет необходимости. Болезнь приходит, когда ей того захочется.
Хмыкнув, Антон встал. Теперь, освободив руки, он мог заняться более насущными делами. Наступал день, а значит, время сизеголовых. По ночам они забираются в подвалы и заползают под брошенные автомобили, зато с первыми проблесками рассвета заполоняют улицы. В темноте можно передвигаться почти безбоязненно. Антон не знал, с чем это связано, хотя полтора года, проведённых в этом новом мире, подвели его к необычной мысли: они боятся темноты, а точнее — тёмных открытых пространств. Потому если такой пустоголовый заберётся к тебе в дом, ночь на дворе или день, вероятнее всего, ты уже не жилец.
Антон направился к окну, чтобы плотнее задёрнуть штору, и вдруг остановился: мимо проследовала тень. Максик был тут как тут; светлая шерсть на его загривке поднялась. Он скалил зубы, но из глотки не доносилось ни звука. Макс был умным псом и быстро понял, что пустоголовые очень любопытны к звукам. Видят они паршиво, но слухом не обделены. Раздалось утробное курлыканье, Антон готов был поклясться, что в нём звучали вопросительные нотки. Закрыл ли он дверь? Все ли окна закрыты и зашторены? Главное, чтобы Тоне не вздумалось заплакать снова. Жизнь с маленьким ребёнком здесь — отдельное, почти садистское удовольствие. Жанна была с Тоней на одной волне, и какие бы потрясения не случались в жизни, она могла тихим, баюкающим голосом успокоить дочь. Если же с Тоней по какой-то причине оставался Антон, то, в момент малейшей опасности, он просто зажимал младенцу рот и держал так крепко, что ничего, кроме нескольких сдавленных звуков, не просачивалось наружу.
«Однажды ты всё поймёшь и сможешь простить меня за эту грубость», — говорил он каждый раз.
Постояв, тень удалилась, покачивая огромной головой. Антон выдохнул сквозь сжатые зубы. Он понимал, в чём дело. Кроме отменного слуха, у пустоголовых ещё и очень хороший нюх. Своих они чуют за версту, и этот решил, что дом уже кем-то занят. Антон тоже чувствовал запах. Слабый, но ощутимый, он возник за пару часов до того, как в ванной появилось несколько маленьких сизых пёрышек.
Что-то встревожило мужчину, заставив обернуться. Кровавый след тянулся по полу из коридора; на линолеуме остались коричневые разводы. Антон поморщился. Но… нет, не в этом дело. Что-то двигалось. Он готов был поклясться, что неким шестым чувством, глазами на затылке, уловил движение.
На лице и ползунках Тони Антон увидел россыпь красных пятнышек. На его глазах очередная капля сорвалась с подбородка Жанны и ударила в лоб ребёнку. Девочка перестала сосать и засмеялась, мужчину передёрнуло. Он подошёл, чтобы стереть с лица дочери кровь, но вдруг остановился, увидев, как дёрнулись руки женщины. Это было конвульсивное движение, но оно совершенно не понравилось Антону.
Ладони жены тощие, будто высохшие, на запястьях появилась гусиная кожа. Ногти заметно удлинились и почернели. Антон потёр лоб: были ли они такими, когда он поднял топор и нанёс решающий удар? Когда Жанна, уже будучи не в себе, поднимала руки, пытаясь защититься, и издавала гортанные, курлыкающие звуки? Нет… кажется, нет. Так что это? Она продолжает превращаться, даже будучи мёртвой?
Малышка вновь сосредоточилась на еде. К мраморной коже груди пристали несколько пуховых перьев нежно-кремового цвета. Антон наклонил голову жены вниз и посмотрел на шею, туда, где длинные каштановые волосы двумя водопадами спадали вниз. Тоже перья, сизые, они были похожи на пятна грязи.
В этот момент кисти рванулись вперед, и только реакция Антона, натренированные полутора годами выживания рефлексы позволили избежать страшного.
Жанна… нет, то, что ей когда-то было, попыталось схватить ребёнка острыми, загнутыми, как у птицы, когтями. Мужчина успел заблокировать руки-лапы. Усилие было колоссальным, и Антон чуть не прокусил нижнюю губу, пытаясь ему сопротивляться. Женщина подняла голову, уставившись на него неподвижным чёрным зрачком. Левый глаз закатился под распухшее веко, но правый заглядывал, казалось, прямо в душу, наполненный какой-то особенной, чуждой человеку болью.
Её лицо уже начало деформироваться. Нос лопнул и висел лохмотьями вокруг молодого, влажно блестящего клюва почти воскового оттенка. Рот съехал под подбородок; исказившись, он стал похож на масляное пятно в луже воды. Губы отчаянно пламенели. Во многих местах они лопнули и сочились кровью. Язык свешивался вниз, касаясь гортани. Лоб стал покатым, шапка волос над ним смотрелась грязной тряпкой, наброшенной на голову.
Больше похоже на магию, если уж на то пошло.
Жанна была одной из первых, кто высказал горькое предположение, что убегать бесполезно. Они жили бок-о-бок с новыми обитателями Земли достаточно долго, чтобы понять, что даже в защитных масках нет необходимости. Болезнь приходит, когда ей того захочется.
Хмыкнув, Антон встал. Теперь, освободив руки, он мог заняться более насущными делами. Наступал день, а значит, время сизеголовых. По ночам они забираются в подвалы и заползают под брошенные автомобили, зато с первыми проблесками рассвета заполоняют улицы. В темноте можно передвигаться почти безбоязненно. Антон не знал, с чем это связано, хотя полтора года, проведённых в этом новом мире, подвели его к необычной мысли: они боятся темноты, а точнее — тёмных открытых пространств. Потому если такой пустоголовый заберётся к тебе в дом, ночь на дворе или день, вероятнее всего, ты уже не жилец.
Антон направился к окну, чтобы плотнее задёрнуть штору, и вдруг остановился: мимо проследовала тень. Максик был тут как тут; светлая шерсть на его загривке поднялась. Он скалил зубы, но из глотки не доносилось ни звука. Макс был умным псом и быстро понял, что пустоголовые очень любопытны к звукам. Видят они паршиво, но слухом не обделены. Раздалось утробное курлыканье, Антон готов был поклясться, что в нём звучали вопросительные нотки. Закрыл ли он дверь? Все ли окна закрыты и зашторены? Главное, чтобы Тоне не вздумалось заплакать снова. Жизнь с маленьким ребёнком здесь — отдельное, почти садистское удовольствие. Жанна была с Тоней на одной волне, и какие бы потрясения не случались в жизни, она могла тихим, баюкающим голосом успокоить дочь. Если же с Тоней по какой-то причине оставался Антон, то, в момент малейшей опасности, он просто зажимал младенцу рот и держал так крепко, что ничего, кроме нескольких сдавленных звуков, не просачивалось наружу.
«Однажды ты всё поймёшь и сможешь простить меня за эту грубость», — говорил он каждый раз.
Постояв, тень удалилась, покачивая огромной головой. Антон выдохнул сквозь сжатые зубы. Он понимал, в чём дело. Кроме отменного слуха, у пустоголовых ещё и очень хороший нюх. Своих они чуют за версту, и этот решил, что дом уже кем-то занят. Антон тоже чувствовал запах. Слабый, но ощутимый, он возник за пару часов до того, как в ванной появилось несколько маленьких сизых пёрышек.
Что-то встревожило мужчину, заставив обернуться. Кровавый след тянулся по полу из коридора; на линолеуме остались коричневые разводы. Антон поморщился. Но… нет, не в этом дело. Что-то двигалось. Он готов был поклясться, что неким шестым чувством, глазами на затылке, уловил движение.
На лице и ползунках Тони Антон увидел россыпь красных пятнышек. На его глазах очередная капля сорвалась с подбородка Жанны и ударила в лоб ребёнку. Девочка перестала сосать и засмеялась, мужчину передёрнуло. Он подошёл, чтобы стереть с лица дочери кровь, но вдруг остановился, увидев, как дёрнулись руки женщины. Это было конвульсивное движение, но оно совершенно не понравилось Антону.
Ладони жены тощие, будто высохшие, на запястьях появилась гусиная кожа. Ногти заметно удлинились и почернели. Антон потёр лоб: были ли они такими, когда он поднял топор и нанёс решающий удар? Когда Жанна, уже будучи не в себе, поднимала руки, пытаясь защититься, и издавала гортанные, курлыкающие звуки? Нет… кажется, нет. Так что это? Она продолжает превращаться, даже будучи мёртвой?
Малышка вновь сосредоточилась на еде. К мраморной коже груди пристали несколько пуховых перьев нежно-кремового цвета. Антон наклонил голову жены вниз и посмотрел на шею, туда, где длинные каштановые волосы двумя водопадами спадали вниз. Тоже перья, сизые, они были похожи на пятна грязи.
В этот момент кисти рванулись вперед, и только реакция Антона, натренированные полутора годами выживания рефлексы позволили избежать страшного.
Жанна… нет, то, что ей когда-то было, попыталось схватить ребёнка острыми, загнутыми, как у птицы, когтями. Мужчина успел заблокировать руки-лапы. Усилие было колоссальным, и Антон чуть не прокусил нижнюю губу, пытаясь ему сопротивляться. Женщина подняла голову, уставившись на него неподвижным чёрным зрачком. Левый глаз закатился под распухшее веко, но правый заглядывал, казалось, прямо в душу, наполненный какой-то особенной, чуждой человеку болью.
Её лицо уже начало деформироваться. Нос лопнул и висел лохмотьями вокруг молодого, влажно блестящего клюва почти воскового оттенка. Рот съехал под подбородок; исказившись, он стал похож на масляное пятно в луже воды. Губы отчаянно пламенели. Во многих местах они лопнули и сочились кровью. Язык свешивался вниз, касаясь гортани. Лоб стал покатым, шапка волос над ним смотрелась грязной тряпкой, наброшенной на голову.
Страница 2 из 5
