— Вот и всё, — сказал Антон, опустив пожарный топор. Женщина, лежащая перед ним, пыталась уползти, но мощный удар швырнул её в стену, сбив полку с фотографиями и свечками в разноцветных стеклянных стаканчиках, а второй — пробил голову.
Добавить в моё избранное
14 мин, 56 сек 10102
Я готов сделать всё ради неё. Я знаю, ты — уже не ты, но у меня просто в голове это не укладывается. Нет, я верю, что ты слышишь, что ты где-то есть: над нами или вокруг нас. Надеюсь, ты сможешь меня простить.
Антон, сколько смог, сцедил из груди молоко в кастрюльку, перелил его в бутылочку с соской, сходил за дочерью, которая по-прежнему тихо лежала под столом, разглядывая морду Макса и цепляясь крошечными ручками за его шерсть. Поднял её на руки, заглянул в сморщенное личико, в карие, как у матери, глаза.
— Пойдём, дорогая, — сказал он, — Есть ещё время подкрепиться.
К тому времени, как Тоня опять принялась за еду, Антон наконец увидел то, что следовало увидеть давно. Шум борьбы привлёк голубиных людей. Они стояли перед окном, три или четыре особи, клювы с тихим «дзынь» ударялись в стекло. Видел, как головы их раскачиваются, алчно и зло толкая друг друга.
— Нет, — прошептал Антон, — здесь никого нет. Уходите.
Птенец, бывший совсем недавно его женой, не оставляя попыток освободиться, откинул голову назад, громко стукнувшись о стену, и пернатые заволновались сильнее, хлопая по бокам руками-лапами, будто крыльями.
А потом где-то на кухне разбилось окно.
— Нет, — повторил Антон, всё ещё не веря.
Послышался грохот — кто-то, перевалившись через подоконник, упал на пол, прихватив с собой стопку тарелок и сковородку.
Мужчина нашёл взглядом ключи от автомобиля. Полный бак горючего и четыре канистры в кузове. Они могут кататься хоть весь день. Будут ездить, преследуемые толпами птицеголовых, пока не стемнеет или пока не наткнутся на что-то, что станет новым временным пристанищем для их поредевшей фамилии. Сумки с самым необходимым, давно припасённые на экстренный случай, стоят возле чёрного хода. Вот только… Антон не мог лишить Тоню последних мгновений наедине с матерью, пусть даже это уже не её мать. Не мог заставить себя разжать ей губы, ведь прямо сейчас из одного тела в другое струилась любовь. Растворённое в жидкости чувство, которое ребёнок пробует на вкус, быть может, в последний раз в жизни.
Птенец сделал рывок, и гвозди на руках и ногах вылезли из пола на добрых три сантиметра. Ещё одного такого они не выдержат. Тело изогнулось дугой, клюв бешено щёлкал, и Антон слышал, как по коридору, врезаясь в стены и роняя картины с морскими пейзажами, в которых знали толк предыдущие жильцы, стучат когтями птицеголовые. Стекло разбилось вновь, на этот раз здесь, в гостиной. Голубиный человек рухнул в объятья занавески и заметался, возмущённо клокоча.
— Пойдём отсюда, Макс!
Пёс рычал, поняв, что в маскировке больше нет нужды.
Тоня захныкала, мужчина прижал её к груди. Прикрыв ладонью лицо девочки, он наступил на шею птенца и услышал, как под сапогом хрустнули кости. Поздно идти за топором. Антон схватил с деревянной подставки кухонный нож для мяса и бросился к выходу, чтобы в прихожей столкнуться с голубиным принцем, сизым самцом с грязным оперением, обломанным клювом и мясистой восковицей. На тощем теле болталась посеревшая рубашка с пеньком галстука, а брюки, порванные на коленях, кажется, едва держались на животе. Он протянул к Тоне белые безволосые руки, будто хотел пощекотать ей живот, но Антон не оставил ему шанса. Толкнул чудовище плечом, свалив его на пол и заблокировав дорогу двум другим особям, поменьше. У голубиного принца был рудимент, единственное человеческое ухо, торчащее из пучка перьев, но Антон не стал тратить время, чтобы его рассмотреть. Он бросился к чёрному ходу, услышав, как из комнаты, оскальзываясь, выскочил ещё один сизеголовый.
Ключи от дверей висели здесь же, на крючке. Бросив оружие и прижимая к себе Тоню всё сильнее, так, что младенец захлебнулся хриплым плачем, Антон попытался вставить ключ в замок. Руки дрожали, он прикусил до крови язык.
Макс, что крутился у ног, умный, добрый Макс, на которого всегда можно было положиться, ринулся в атаку. Бросив взгляд через плечо, Антон видел, как ретривер встал на дыбы, будто конь, и вцепился в горло голубиного человека. Тот рухнул, придавив собой пса. Антон дёрнулся на помощь, но потом волна понимания накрыла его с головой. Максик хотел дать им шанс ценой своей жизни. Он всегда был мозговитым псом. Ключ, наконец, соединился с личинкой замка, они закружились в последнем танце, и в глаза ударило солнце, пускающее свои стрелы сквозь резную листву клёна. Антон всерьёз ожидал птицеголовых, но увидел только захламленный задний двор, да шмыгнувшую в кусты тощую кошку, ожидал, что колёса на его пикапе будут спущены, но с машиной всё было в порядке.
Захлопнув дверь, он почувствовал, что перерубил голову змею отчаяния, а в груди вновь затеплилась надежда.
— Мы с тобой будем жить всем назло, милая, — сказал Антон дочери, которая вроде бы затихла, вставив в рот кулачок.
— И будем жить долго. И пока мы будем — будет и мама.
Он забыл про сумку, но это было не важно.
Антон, сколько смог, сцедил из груди молоко в кастрюльку, перелил его в бутылочку с соской, сходил за дочерью, которая по-прежнему тихо лежала под столом, разглядывая морду Макса и цепляясь крошечными ручками за его шерсть. Поднял её на руки, заглянул в сморщенное личико, в карие, как у матери, глаза.
— Пойдём, дорогая, — сказал он, — Есть ещё время подкрепиться.
К тому времени, как Тоня опять принялась за еду, Антон наконец увидел то, что следовало увидеть давно. Шум борьбы привлёк голубиных людей. Они стояли перед окном, три или четыре особи, клювы с тихим «дзынь» ударялись в стекло. Видел, как головы их раскачиваются, алчно и зло толкая друг друга.
— Нет, — прошептал Антон, — здесь никого нет. Уходите.
Птенец, бывший совсем недавно его женой, не оставляя попыток освободиться, откинул голову назад, громко стукнувшись о стену, и пернатые заволновались сильнее, хлопая по бокам руками-лапами, будто крыльями.
А потом где-то на кухне разбилось окно.
— Нет, — повторил Антон, всё ещё не веря.
Послышался грохот — кто-то, перевалившись через подоконник, упал на пол, прихватив с собой стопку тарелок и сковородку.
Мужчина нашёл взглядом ключи от автомобиля. Полный бак горючего и четыре канистры в кузове. Они могут кататься хоть весь день. Будут ездить, преследуемые толпами птицеголовых, пока не стемнеет или пока не наткнутся на что-то, что станет новым временным пристанищем для их поредевшей фамилии. Сумки с самым необходимым, давно припасённые на экстренный случай, стоят возле чёрного хода. Вот только… Антон не мог лишить Тоню последних мгновений наедине с матерью, пусть даже это уже не её мать. Не мог заставить себя разжать ей губы, ведь прямо сейчас из одного тела в другое струилась любовь. Растворённое в жидкости чувство, которое ребёнок пробует на вкус, быть может, в последний раз в жизни.
Птенец сделал рывок, и гвозди на руках и ногах вылезли из пола на добрых три сантиметра. Ещё одного такого они не выдержат. Тело изогнулось дугой, клюв бешено щёлкал, и Антон слышал, как по коридору, врезаясь в стены и роняя картины с морскими пейзажами, в которых знали толк предыдущие жильцы, стучат когтями птицеголовые. Стекло разбилось вновь, на этот раз здесь, в гостиной. Голубиный человек рухнул в объятья занавески и заметался, возмущённо клокоча.
— Пойдём отсюда, Макс!
Пёс рычал, поняв, что в маскировке больше нет нужды.
Тоня захныкала, мужчина прижал её к груди. Прикрыв ладонью лицо девочки, он наступил на шею птенца и услышал, как под сапогом хрустнули кости. Поздно идти за топором. Антон схватил с деревянной подставки кухонный нож для мяса и бросился к выходу, чтобы в прихожей столкнуться с голубиным принцем, сизым самцом с грязным оперением, обломанным клювом и мясистой восковицей. На тощем теле болталась посеревшая рубашка с пеньком галстука, а брюки, порванные на коленях, кажется, едва держались на животе. Он протянул к Тоне белые безволосые руки, будто хотел пощекотать ей живот, но Антон не оставил ему шанса. Толкнул чудовище плечом, свалив его на пол и заблокировав дорогу двум другим особям, поменьше. У голубиного принца был рудимент, единственное человеческое ухо, торчащее из пучка перьев, но Антон не стал тратить время, чтобы его рассмотреть. Он бросился к чёрному ходу, услышав, как из комнаты, оскальзываясь, выскочил ещё один сизеголовый.
Ключи от дверей висели здесь же, на крючке. Бросив оружие и прижимая к себе Тоню всё сильнее, так, что младенец захлебнулся хриплым плачем, Антон попытался вставить ключ в замок. Руки дрожали, он прикусил до крови язык.
Макс, что крутился у ног, умный, добрый Макс, на которого всегда можно было положиться, ринулся в атаку. Бросив взгляд через плечо, Антон видел, как ретривер встал на дыбы, будто конь, и вцепился в горло голубиного человека. Тот рухнул, придавив собой пса. Антон дёрнулся на помощь, но потом волна понимания накрыла его с головой. Максик хотел дать им шанс ценой своей жизни. Он всегда был мозговитым псом. Ключ, наконец, соединился с личинкой замка, они закружились в последнем танце, и в глаза ударило солнце, пускающее свои стрелы сквозь резную листву клёна. Антон всерьёз ожидал птицеголовых, но увидел только захламленный задний двор, да шмыгнувшую в кусты тощую кошку, ожидал, что колёса на его пикапе будут спущены, но с машиной всё было в порядке.
Захлопнув дверь, он почувствовал, что перерубил голову змею отчаяния, а в груди вновь затеплилась надежда.
— Мы с тобой будем жить всем назло, милая, — сказал Антон дочери, которая вроде бы затихла, вставив в рот кулачок.
— И будем жить долго. И пока мы будем — будет и мама.
Он забыл про сумку, но это было не важно.
Страница 4 из 5
