Ребёнок

Следующее утро было чудесным. Стас почувствовал себя бодрее, он определённо выспался и на работу отправился в прекрасном настроении. Уже выходя из вагона метро на своей остановке он заметил знакомый белый балахон ‒ ребёнок юркнул в разношерстную толпу, высыпающуюся из соседнего вагона.

В этот день он мерещился ему постоянно. Этот чёртов ребёнок выскакивал из шкафчиков в раздевалке, прятался за гремящими станками, смешивался с толпой рабочих, когда те шли на обед. И Стас тоже шел, чтобы разглядеть ребёнка между снующими по открытой кухне поварихами.

‒ Мне картошку, суп и лимонный чай, ‒ Стас продиктовал заказ и потянулся за пышной сдобой, лежащей на подносе. ‒ Вот чёрт! ‒ на пол полетел пустой поднос, загремели столовые приборы.

‒ Стас?

‒ Он меня схватил! За руку! Схватил!

‒ Кто?

‒ Да пацан ваш! Что вообще ребёнок делает на кухне!

Стас стоял посреди толпы голодных работяг и брезгливо потирал запястье. Рука ребёнка показалась ему одновременно и холодной и обжигающе горячей. Кожа её была синюшная, сморщенная, словно по-старчески иссушенная, но в то же время противно скользкая.

‒ Пить меньше надо, ‒ пробурчал кто-то из толпы и все стали разбредаться.

Чья-то ладонь легла на плечо Стаса и он непроизвольно дёрнулся. Всё ещё держась за запястье, он выскочил из столовой и понесся на остановку. Потом вспомнил, что все его деньги и телефон остались в подсобке в чистой одежде. Но возвращаться туда желания не было и тогда он двинулся вдоль улицы куда глаза глядят.

Стас бродил по городу до позднего вечера, пока окончательно не замёрз: роба практически не держала тепло, ноги были мокрыми по колено. По счастливой случайности его взгляд зацепился за синюю табличку на ничем непримечательном подъезде.

Сегодня Стас будет ночевать в полицейском участке… ‒ Хи-хи-хи… ‒ Стаса посреди ночи разбудил уже знакомый смех.

Он ввалился в участок около часа ночи. Сейчас настенные часы показывали четверть четвертого. Где-то вдалеке слышались мужские голоса ‒ наверное, дежурных.

В камере он был один, но что-то же его разбудило. Стас огляделся. Пусто, тихо, никого, кроме него и… Как только глаза его немного привыкли к полутьме, в углу камеры стали чётко выделяться очертания белого куля. Может он не заметил его, когда его привели? Нет. Он огляделся, в камере было совершенно пусто. И, словно в подтверждение его слов, куль шевельнулся.

‒ Я сошел с ума… ‒ Стас задохнулся и осел обратно на скамью.

‒ Нет… хи-хи-хи… ‒ Что тебе от меня надо? Как ты сюда попал?

‒ Играть… хи-хи-хи… ‒ детский голос звучал бесцветно и безразлично, но от смеха стыла кровь.

‒ Иди играй с кем-нибудь другим!

‒ Ты звал играть, ‒ ребенок обернулся и впервые Стас смог рассмотреть его лицо. Стаса передёрнуло и ему захотелось забиться глубже в угол. Вряд ли можно было назвать лицом клубящуюся черноту, рассечённую широкой белоснежной полоской, которая то исчезала, то появлялась вновь. Ребёнок улыбался.

‒ Э-э-эй! Есть кто!? Выпустите меня!

‒ Играть… ‒ существо в белом балахоне полностью обернулось, выворачивая конечности через плечи, и теперь медленно ползло в сторону Стаса. ‒ Ты звал играть… хи-хи-хи.

Одежда на «ребёнке» был вовсе не балахоном, это вовсе не было одеянием. То, что Стас принимал всё это время за одежду, было кожей уродца. Она свисала тяжелыми складками, шелестя, будто палая листва, обрамляла тонкие руки и ноги наплывами как рюшами, и колыхалась… Стас вскочил на ноги и стал биться в решетчатые двери камеры:

‒ Выпустите меня!

‒ Ты… ЗВАЛ… ИГРАТЬ! ‒ голос теперь вовсе перестал быть детским: оно хрипело, сипело, стонало и подползало всё ближе, вытягивая бледные руки из-под складок кожи и оставляя бороздки от когтей на бетонном полу камеры. ‒ ТЫ… ЗВАЛ… ИГРАТЬ! ‒ в зияющем вместо лица провале вспыхнули два уголька.

‒ Я не зва-ал! Не звал! Уходи-и-и!

‒ Ты чего орёшь там!? ‒ широкий желтоватый прямоугольник рассек темноту коридор и из дальнего его конца Стаса кто-то окликнул. ‒ Да сто процентов наркоман! Я же вам говорил! Ну-ка заткнись! Ты тут не один сидишь, ‒ ворчание полицейского удалялось в месте со стремительно истончающейся полосой яркого света, впущенного дежурным из приёмной.

‒Нет ‒ нет ‒ нет! Постойте! Нет!

Но яркий свет в конце коридора погас окончательно. Голос Стаса сорвался на визг и сознание его померкло в то мгновение, как холодная осклизлая ладонь псевдоребёнка обхватила его лодыжку.

‒ Вот чёрт! ‒ полицейский отшатнулся и его вырвало прямо на пол камеры.

‒ Он же кричал ночью. Черкашин, ты же говорил, что он кричал ночью. Даже запись в журнале есть, что он жив-здоров, да еще и орал как псих! Черкашин!?

‒ Да я… я не-не-е-е знаю, товарищ капитан… Я… ‒ дежурный силился подавить новый рвотный позыв, лицо его было белее снега и теперь стремительно становилось зелёным.