Когда он писал романы ужасов, то иногда ему начинало казаться, что с ним тоже начинают происходить такие события. И дело совсем не в том, что ему становилось страшно от происходящего, а в том, что все события, которые с ним иногда (совершенно изредка) случаются, чисто внешне были похожи на действия, происходящие в экранизациях его романов. А то ведь про такого как он можно подумать, что с ним совершенно ничего не происходит, а страшно ему просто так, беспричинно…
Добавить в моё избранное
15 мин, 12 сек 1966
Сейчас он закончил ещё одну главу своего нового романа и спускался в подвал. Ему надо было стравить пар; то есть, понизить давление, потому что за ночь, пока вся его семья будет спать, котёл может взорваться.
В то время, пока он понижал давление, до него донёсся странный скрип. Как будто катится игрушечная машинка его маленького внука. Тем не менее, писатель постарался принять этот скрип за «крысьи проделки». То есть, надо мысленно избавиться ото всяких образов, которые леденят кровь и прогоняют стайки мурашек по коже. Если не хочешь увидеть очередной полтергейст. В смысле, Писатель считал, что это не полтергейст, а «хоррор», который пытается ворваться в его реальность.
Тем не менее ему не удалось удалить страх. Может быть, это просто потому, что страха как такового не было? То есть, можно спокойно подниматься по лестнице, поскольку монстры из кошмарных снов не погонятся за ним следом, а останутся внутри подвального помещения.
Должен сообщить, что «монстры» — это не шутка. Когда Писатель был ещё малолетним, то ему постоянно вспоминается тот ужас… Вернее говоря, не сам ужас, а последствия его постоянных страхов. Дело в том, что его пугали чудики.«Торчки» из соседнего двора. Поскольку он реагировал на их попытки его напугать, то они этим пользовались. Например, попрошайничали мелочь. Эта тупая гопота устраивала разные выходки. А, когда нашему герою исполнилось шестнадцать лет, то один из торчков предложил ему«взять в рот». Это он так выражался, мол, давай, ты у меня в рот возьмёшь. Если Писатель начинал отнекиваться, то гопник начинал канючить. Изредка-изредка он использовал козырь. Мол, если не будешь сосать у меня, то будешь сосать у всех пацанов (ведь он знает, что они его с детства терроризируют, и его легко запугать; он не пошлёт куда подальше безмозглого гопника, а серьёзно поверит в его бредни; мол, пацаны его изнасилуют всей своей дурацкой чехардой). И наконец Писатель поддался на уговоры… И с тех пор он с ужасом вспоминает этот случай. Ведь тот гопник про него сразу же всем растрезвонил. Ему многие предлагали отсосать, но он, поскольку понял, что его надули (именно, как резиновую бабу), то не соглашался. Иногда ему приходилось сносить побои. Но, поскольку ребятня обычно трусоватая, то насиловать его никто не стал. Только лупили его, как грушу боксёрскую… Он хотел, чтобы монстр страха остался в подвале, поскольку Писатель в детстве своё отбоялся. Но, похоже, в подвале он не останется. В этот раз Писателю предстоит бороться. Добиться силой, чтоб монстр сгинул. А то, если он не сгинет, то напросится, чтоб подниматься по лестнице. Посмотреть, что за внуки у Писателя; может, их тоже, как и его, можно начать терроризировать.
«Что же там едет? — подумал про себя Писатель. Он представлял себе гроб на колёсиках. Игрушечный гроб, в который превратилась машинка, о которой Писатель подумал вначале.»
— Из гроба поднимется якобы оживший (вот чисто случайно) мертвец и попросит моего внука накормить его своими мозгами. Маленький такой зомби, как лилипут в стране Гулливеров«.»
Но выкатилось то, чего он совершенно не ожидал. Он даже испугался — увидеть такое. Это был парень на роликовой доске. Тот самый, который предлагал Писателю полизать ему яйца. Насколько Писатель помнит, то этот парень закатался на роликовой доске и попал под поезд. Именно этот случай помог Писателю отделаться от похотливых рукоблудов, которые надоели ему, мол, «высоси мне мозги через писюн — сделай меня таким же дурачком, как ты сам».
Вроде бы Писателю должно быть страшно, но особо нечего бояться — ведь прошла огромная жизнь (человеческая). И что он сделает? Ведь закончится тем, что Писатель нисколечко его не испугается и этот тупой молодчик только зря потратит на него своё время. То есть, при жизни ему повезло (хоть кого-то удалось уговорить на минет, а то все только его одного всё время уговаривали), а после смерти — извини-подвинься. И чего он припёрся?
Но этот пацан на роликовой доске, как будто не понимал всего того, насколько неуклюже он выглядит именно здесь — в облике монстра. Он всё ехал и ехал. Он подъезжал к Писателю вплотную. Так, словно сейчас он проедет «сквозь» Писателя, полностью дав понять, что он ненастоящий, по-дурацки призрачный.
Но, подъехав лицом к лицу, он остановился.
— Ты наверно думаешь, что я привидение? — заговорил подъехавший.
— Можешь потрогать — я настоящий. Ну, потрогай-потрогай: рука не проходит сквозь меня.
— Я тебя один раз уже «потрогал», — ответил ему Писатель.
— Меня до сих пор тошнит от… — Он хотел сказать, но не мог слов подобрать. Вроде, за писателями такого не наблюдается, что двух слов связать не может.
— Думаешь, мне до сих пор очень приятно? Не забывай, что я тогда всё время был подшофе… — И что?
— То, что я до сих пор не могу забыть. Ведь я поступил совершенно отвратительно… — А, я тебя понял! Ты пришёл мне сказать, что тебя совесть замучила.
В то время, пока он понижал давление, до него донёсся странный скрип. Как будто катится игрушечная машинка его маленького внука. Тем не менее, писатель постарался принять этот скрип за «крысьи проделки». То есть, надо мысленно избавиться ото всяких образов, которые леденят кровь и прогоняют стайки мурашек по коже. Если не хочешь увидеть очередной полтергейст. В смысле, Писатель считал, что это не полтергейст, а «хоррор», который пытается ворваться в его реальность.
Тем не менее ему не удалось удалить страх. Может быть, это просто потому, что страха как такового не было? То есть, можно спокойно подниматься по лестнице, поскольку монстры из кошмарных снов не погонятся за ним следом, а останутся внутри подвального помещения.
Должен сообщить, что «монстры» — это не шутка. Когда Писатель был ещё малолетним, то ему постоянно вспоминается тот ужас… Вернее говоря, не сам ужас, а последствия его постоянных страхов. Дело в том, что его пугали чудики.«Торчки» из соседнего двора. Поскольку он реагировал на их попытки его напугать, то они этим пользовались. Например, попрошайничали мелочь. Эта тупая гопота устраивала разные выходки. А, когда нашему герою исполнилось шестнадцать лет, то один из торчков предложил ему«взять в рот». Это он так выражался, мол, давай, ты у меня в рот возьмёшь. Если Писатель начинал отнекиваться, то гопник начинал канючить. Изредка-изредка он использовал козырь. Мол, если не будешь сосать у меня, то будешь сосать у всех пацанов (ведь он знает, что они его с детства терроризируют, и его легко запугать; он не пошлёт куда подальше безмозглого гопника, а серьёзно поверит в его бредни; мол, пацаны его изнасилуют всей своей дурацкой чехардой). И наконец Писатель поддался на уговоры… И с тех пор он с ужасом вспоминает этот случай. Ведь тот гопник про него сразу же всем растрезвонил. Ему многие предлагали отсосать, но он, поскольку понял, что его надули (именно, как резиновую бабу), то не соглашался. Иногда ему приходилось сносить побои. Но, поскольку ребятня обычно трусоватая, то насиловать его никто не стал. Только лупили его, как грушу боксёрскую… Он хотел, чтобы монстр страха остался в подвале, поскольку Писатель в детстве своё отбоялся. Но, похоже, в подвале он не останется. В этот раз Писателю предстоит бороться. Добиться силой, чтоб монстр сгинул. А то, если он не сгинет, то напросится, чтоб подниматься по лестнице. Посмотреть, что за внуки у Писателя; может, их тоже, как и его, можно начать терроризировать.
«Что же там едет? — подумал про себя Писатель. Он представлял себе гроб на колёсиках. Игрушечный гроб, в который превратилась машинка, о которой Писатель подумал вначале.»
— Из гроба поднимется якобы оживший (вот чисто случайно) мертвец и попросит моего внука накормить его своими мозгами. Маленький такой зомби, как лилипут в стране Гулливеров«.»
Но выкатилось то, чего он совершенно не ожидал. Он даже испугался — увидеть такое. Это был парень на роликовой доске. Тот самый, который предлагал Писателю полизать ему яйца. Насколько Писатель помнит, то этот парень закатался на роликовой доске и попал под поезд. Именно этот случай помог Писателю отделаться от похотливых рукоблудов, которые надоели ему, мол, «высоси мне мозги через писюн — сделай меня таким же дурачком, как ты сам».
Вроде бы Писателю должно быть страшно, но особо нечего бояться — ведь прошла огромная жизнь (человеческая). И что он сделает? Ведь закончится тем, что Писатель нисколечко его не испугается и этот тупой молодчик только зря потратит на него своё время. То есть, при жизни ему повезло (хоть кого-то удалось уговорить на минет, а то все только его одного всё время уговаривали), а после смерти — извини-подвинься. И чего он припёрся?
Но этот пацан на роликовой доске, как будто не понимал всего того, насколько неуклюже он выглядит именно здесь — в облике монстра. Он всё ехал и ехал. Он подъезжал к Писателю вплотную. Так, словно сейчас он проедет «сквозь» Писателя, полностью дав понять, что он ненастоящий, по-дурацки призрачный.
Но, подъехав лицом к лицу, он остановился.
— Ты наверно думаешь, что я привидение? — заговорил подъехавший.
— Можешь потрогать — я настоящий. Ну, потрогай-потрогай: рука не проходит сквозь меня.
— Я тебя один раз уже «потрогал», — ответил ему Писатель.
— Меня до сих пор тошнит от… — Он хотел сказать, но не мог слов подобрать. Вроде, за писателями такого не наблюдается, что двух слов связать не может.
— Думаешь, мне до сих пор очень приятно? Не забывай, что я тогда всё время был подшофе… — И что?
— То, что я до сих пор не могу забыть. Ведь я поступил совершенно отвратительно… — А, я тебя понял! Ты пришёл мне сказать, что тебя совесть замучила.
Страница 1 из 5
