Деревья ждали. Покачивая плешивыми вытянутыми кронами, они словно двигались незаметно для человеческого глаза, от границы болота ближе и ближе к хлопковому полю, а от поля— дюйм за дюймом, десятилетие за десятилетием, они могут захватить и фазенду. И тогда останется только пустой дом Миртлс, стражей у окон лысые кипарисы и чавканье крокодильих лап по заболоченной жирной почве…
Добавить в моё избранное
14 мин, 32 сек 16512
Вечерами девушка часто забредала в комнатушку старухи и просила рассказать ей сказку. Сказками они называли между собой истории об африканских духах.
_Если твой отец узнает, что я рассказываю тебе такие сказки, — нам обеим не поздоровится, — говорила Маргарита, — Луизиана — католический штат.
Магдалена и сама понимала, что мир в сказках Ла Виборы был совсем другим, не таким, каким он виделся белым.
Вот и сейчас старуха стояла за плечом у Магдалены неподвижно, рассеянно наблюдая за плясками рабов.
— Правду говорил отец, что ты колдунья? — резко спросила Магдалена Она сама не знала, зачем спросила и как эта фраза возникла.
— А молодая хозяйка верит в колдовство? — лукаво улыбнулась негритянка, — это ведь все сказки Перед завтраком судья просматривал газеты, разворачивая и комкая листы. Новости были обычные: склоки в собрании штата и бесконечные пересуды вокруг болотистых земель. Около десяти лет назад болота на юге Луизианы полностью передали в распоряжение властей при условии, что они осушат почвы и сделают их пригодными для хозяйства. Но превратить эти акры в полезную площадь оказалось почти невозможно. Губернатору пеняли при каждом удобном случае: штат нахапал земли и не знает теперь, что с нею делать. Иначе говоря: зачем рот разевали, если не в состоянии проглотить кусок? Губернатор вяло огрызался. Несправедливость упреков осознавали даже сами нападавшие — но отказаться от покусывания власти было выше их сил… Судья бросил на пол смятые газетные листы и пошел за дневником. Дневника на месте не оказалось. Каждое утро судья доставал фолиант с третьей полки, где тот притаился за Римским кодексом. А сегодня, повторимся, — Дневника. На месте. Не оказалось. Судья опустился в кресло. Побарабанил по столу, посмотрел в окно на пролетавшую вдалеке стаю, подумал:
— утки, очевидно.
Сама собой ситуация разрешиться не могла. Но кто осмелился?
Тут дверь приотворилась, и в кабинет проскользнула, негромко прошуршав платьем, Мадам Пыльные Юбки. В руках она сжимала тяжелую книгу в переплете из телячьей кожи.
— Я прочитала, — чуть слышно проговорила Матильда, — у тебя хороший вкус, но, увы, никакого чувства такта и меры.
Судья молча протянул руку, не сводя с жены темных глаз, испещренных алыми прожилками капилляров. Мадам пыльные юбки положила дневник на стол и бросила поверх тома незапечатанный конверт:
— Я написала тебе письмо.
И снова прошелестело коротко платье.
Все еще не пришедший в себя от изумления судья открыл конверт. Сложенный вчетверо лист издавал резкий запах папайи. Или это пачули? Судья путался в сладких ароматах и ненавидел их все одинаково.
Она, верно, специально надушила письмо, чтобы окончательно испортить ему настроение. Не читая, он вглядывался в аккуратные, чуть скошенный книзу строчки, выхватывал случайные слова. Слова «измена» среди них не было. Зато слово«стыд» повторялось несколько раз, и мелькнуло в конце — «Жизнь», «жизни» Я не знаю, как начинать подобные письма… Девочкой я видела пророческий сон, единственный. Мне явилась покойная мать в рубахе, забрызганной кровью, в венке из крупных оранжевых лилий на поредевших волосах… Она сказала:
— Запомни: никогда не выходи замуж за человека, у которого не горят глаза при взгляде на тебя.
Я ослушалась. Наверное, любила тебя. А ты приходил по утрам в накинутом на голое тело халате, пропахший чужим потом, уставший, без желания, с пустыми-пустыми глазами. Сперва я обещала себе, что добьюсь тебя красотой и покорностью. Мне не приходило в голову проявить страсть. Меня не обижает, что ты не провел со мной ни одной ночи, в этом есть и моя вина. Но скажи: зачем было писать об этом так подробно, так бесстыдно, не щадя моего стыда? А мне этот стыд жег внутренности каждый день, год за годом. И наши дети — дети моего стыда. Совесть отравила жизнь мне, но не коснулась тебя. Дочери впитали стесненность сердца с моим молоком, а сыновья пошли в тебя. Стыд, очевидно, передается по женской линии. И сейчас, на исходе жизни, я могу сказать: обида у меня одна. Зачем ты оставил это внукам? Зачем ты записывал нашу жизнь? Она и без того была грязна и тосклива. Не будь твоего дневника, потомки, возможно, сказали бы: «Они были счастливыми людьми, мирными и патриархальными». Не скажут.
Мать не вышла к завтраку, сославшись на плохое самочувствие. Отец был мрачен, и семейство сосредоточенно звенело вилками, управляясь с жестким бифштексом. Внезапно судья встал со своего места, подошел к двери и резко распахнул ее. Раздался вскрик, звук удара… еще удар… Топот… Судья возвратился, резко отбросил тяжелый стул, пнул его несколько раз и пропыхтел:
— Не хватало еще, чтоб рабы подслушивали у дверей. Совсем обнаглели!
Успокоившись, он уселся на место, подтянул к себе тарелку, рукой (чего никогда не позволял себе прежде) запихнул в рот кусок холодного бифштекса и долго сосредоточенно жевал.
_Если твой отец узнает, что я рассказываю тебе такие сказки, — нам обеим не поздоровится, — говорила Маргарита, — Луизиана — католический штат.
Магдалена и сама понимала, что мир в сказках Ла Виборы был совсем другим, не таким, каким он виделся белым.
Вот и сейчас старуха стояла за плечом у Магдалены неподвижно, рассеянно наблюдая за плясками рабов.
— Правду говорил отец, что ты колдунья? — резко спросила Магдалена Она сама не знала, зачем спросила и как эта фраза возникла.
— А молодая хозяйка верит в колдовство? — лукаво улыбнулась негритянка, — это ведь все сказки Перед завтраком судья просматривал газеты, разворачивая и комкая листы. Новости были обычные: склоки в собрании штата и бесконечные пересуды вокруг болотистых земель. Около десяти лет назад болота на юге Луизианы полностью передали в распоряжение властей при условии, что они осушат почвы и сделают их пригодными для хозяйства. Но превратить эти акры в полезную площадь оказалось почти невозможно. Губернатору пеняли при каждом удобном случае: штат нахапал земли и не знает теперь, что с нею делать. Иначе говоря: зачем рот разевали, если не в состоянии проглотить кусок? Губернатор вяло огрызался. Несправедливость упреков осознавали даже сами нападавшие — но отказаться от покусывания власти было выше их сил… Судья бросил на пол смятые газетные листы и пошел за дневником. Дневника на месте не оказалось. Каждое утро судья доставал фолиант с третьей полки, где тот притаился за Римским кодексом. А сегодня, повторимся, — Дневника. На месте. Не оказалось. Судья опустился в кресло. Побарабанил по столу, посмотрел в окно на пролетавшую вдалеке стаю, подумал:
— утки, очевидно.
Сама собой ситуация разрешиться не могла. Но кто осмелился?
Тут дверь приотворилась, и в кабинет проскользнула, негромко прошуршав платьем, Мадам Пыльные Юбки. В руках она сжимала тяжелую книгу в переплете из телячьей кожи.
— Я прочитала, — чуть слышно проговорила Матильда, — у тебя хороший вкус, но, увы, никакого чувства такта и меры.
Судья молча протянул руку, не сводя с жены темных глаз, испещренных алыми прожилками капилляров. Мадам пыльные юбки положила дневник на стол и бросила поверх тома незапечатанный конверт:
— Я написала тебе письмо.
И снова прошелестело коротко платье.
Все еще не пришедший в себя от изумления судья открыл конверт. Сложенный вчетверо лист издавал резкий запах папайи. Или это пачули? Судья путался в сладких ароматах и ненавидел их все одинаково.
Она, верно, специально надушила письмо, чтобы окончательно испортить ему настроение. Не читая, он вглядывался в аккуратные, чуть скошенный книзу строчки, выхватывал случайные слова. Слова «измена» среди них не было. Зато слово«стыд» повторялось несколько раз, и мелькнуло в конце — «Жизнь», «жизни» Я не знаю, как начинать подобные письма… Девочкой я видела пророческий сон, единственный. Мне явилась покойная мать в рубахе, забрызганной кровью, в венке из крупных оранжевых лилий на поредевших волосах… Она сказала:
— Запомни: никогда не выходи замуж за человека, у которого не горят глаза при взгляде на тебя.
Я ослушалась. Наверное, любила тебя. А ты приходил по утрам в накинутом на голое тело халате, пропахший чужим потом, уставший, без желания, с пустыми-пустыми глазами. Сперва я обещала себе, что добьюсь тебя красотой и покорностью. Мне не приходило в голову проявить страсть. Меня не обижает, что ты не провел со мной ни одной ночи, в этом есть и моя вина. Но скажи: зачем было писать об этом так подробно, так бесстыдно, не щадя моего стыда? А мне этот стыд жег внутренности каждый день, год за годом. И наши дети — дети моего стыда. Совесть отравила жизнь мне, но не коснулась тебя. Дочери впитали стесненность сердца с моим молоком, а сыновья пошли в тебя. Стыд, очевидно, передается по женской линии. И сейчас, на исходе жизни, я могу сказать: обида у меня одна. Зачем ты оставил это внукам? Зачем ты записывал нашу жизнь? Она и без того была грязна и тосклива. Не будь твоего дневника, потомки, возможно, сказали бы: «Они были счастливыми людьми, мирными и патриархальными». Не скажут.
Мать не вышла к завтраку, сославшись на плохое самочувствие. Отец был мрачен, и семейство сосредоточенно звенело вилками, управляясь с жестким бифштексом. Внезапно судья встал со своего места, подошел к двери и резко распахнул ее. Раздался вскрик, звук удара… еще удар… Топот… Судья возвратился, резко отбросил тяжелый стул, пнул его несколько раз и пропыхтел:
— Не хватало еще, чтоб рабы подслушивали у дверей. Совсем обнаглели!
Успокоившись, он уселся на место, подтянул к себе тарелку, рукой (чего никогда не позволял себе прежде) запихнул в рот кусок холодного бифштекса и долго сосредоточенно жевал.
Страница 3 из 4
