Деревья ждали. Покачивая плешивыми вытянутыми кронами, они словно двигались незаметно для человеческого глаза, от границы болота ближе и ближе к хлопковому полю, а от поля— дюйм за дюймом, десятилетие за десятилетием, они могут захватить и фазенду. И тогда останется только пустой дом Миртлс, стражей у окон лысые кипарисы и чавканье крокодильих лап по заболоченной жирной почве…
Добавить в моё избранное
14 мин, 32 сек 16513
Потом оглядел притихших детей и пробормотал:
— Не жизни, но уха ей это будет стоить, в назидание.
На следующий день Магдалену разбудили доносящиеся с дальней площадки удары барабана. Отец обставлял домашние экзекуции торжественно, «по закону». Магдалена поспешно натянула на себя одеяло, прикрыла голову подушкой и стала ждать душераздирающего вопля. Крика не последовало. Был только краткий рык, низкий, почти звериный, и следом — всхлип. Хлоя жила тихо, и в любви, и в боли.
С тех пор фазенда притихла, точно погрузилась в тревожный сон. Не было больше танцев в темноте у бараков, а Марко чаще обычного брался за кнут. Мать не показывалась на веранде. Сидела целыми днями на застеленной постели, прямая, со сложенными на коленях сухими руками. Сидела, и смотрела, почти не мигая, на пустую стену. С ней заговаривали — она не отвечала. Ей приносили еду — она не притрагивалась к подносу. К вечеру из ее комнаты выносили тарелки с засохшими бисквитами и холодный кофе. Отец, против своего обыкновения, ночевал один, долго не мог заснуть, и шатался по дому, тяжело топая. К жене он не заглянул ни разу, и не заговаривал о ней, точно ее уже не существовало. По коридорам и лестницам скользила бесшумно Хлоя, которую почему-то не отослали на плантации. То здесь, то там мелькал ее зеленый тюрбан. Ла Вибора тоже затаилась. Старуха почти не показывалась во дворе, сидела в своей коморке, бормотала что-то себе под нос и гнала всех, даже Магдалену.
Как-то, душной ночью, когда, казалось, особенно близко подступили лысые кипарисы и особенно отчетливо слышалось чавканье крокодильих лап, Магдалена, выскользнула из дому, мучимая неясной грустью, и направилась к молчаливым баракам. Дверь в комнату Ла Виборы была приоткрыта, в щель просачивался желтоватый свет. Старуха сидела за столом и что-то вылепливала темными, заскорузлыми пальцами, бормоча при этом:
— не голова… живот… сердце… Внезапно Магдалену охватил страх. Девушка на цыпочках отошла от двери и вернулась в дом. Голос старой негритянки крался за ней по дорожкам:
— Сердце, сердце… На следующий день Магдалена, улучив момент, пробралась в каморку Маргариты. В ряд на полочке стояло шесть восковых фигурок. Одна с бородой и в халате; другая — в тяжелом пыльном платье; третья — со скуластым курносым лицом Магдалены… И конечно три мальчишки с выкрашенными луковой шелухой яркими головами… У браков Магдалена столкнулась с Ла Виборой и спросила, глядя в черно-фиолетовые выпуклые глаза:
— Зачем тебе, мамми, восковые фигурки? Извести нас хочешь?
Негритянка ничего не сказала. Только обиженно скривила толстые вывернутые губы.
В тот же день старая Маргарита исчезла. С собой она не взяла ничего, кроме фигурки девы Марии. А восковые уродцы так и остались стоять на полке в ее комнатушке.
Судья рвал и метал: последнее время все на фазенде шло не так, как было заведено. А тут еще и Ла Вибора пропала. Он послал к ней кухарку за ореховой настойкой от зубной боли, знал, что помогает. Негритянки не оказалось в бараках. Полночи и весь следующий день люди шатались с факелами по болотной грязи. Проклятая старуха будто в воду канула.
Тем временем приближались именины Сары Матильды. Обычно судья не замечал этого дня, но сейчас заупрямился и велел готовить праздник. Сорок лет все-таки дата. Мать по-прежнему не говорила. Не читала. Не выходила на веранду. К столу отец выволакивал ее чуть ли не силой.
Это случилось уже после того как были закуплены разноцветные китайские фонарики, после того, как судья с женой заперлись на целый день в ее будуаре, и оттуда доносился тонкий, непривычный для уха крик Матильды, отчитывающей мужа. В то утро Магдалена сбежала еще до завтрака. Иногда ей приходила фантазия провести целый день в болотах, вернуться только в сумерках. А к завтраку на фазенде Миртлс подали сладкий сливовый пирог.
Возвращаясь вечером домой Магдалена, сама не зная, зачем, забрела в каморку Ла Виборы. Болванчики все еще были там. У пяти фигурок из шести, у всех кроме нее, из животов торчали толстые иглы.
— Госпожа, идите, скорее! — замахала руками завидевшая Магдалену кухарка, — там все слегли с животом — и масса, и молодые мистеры, и ваша матушка… Запись в дневнике Магдалены через два года Я очень плохая хозяйка. Количество моих негров неуклонно сокращается. Лихорадки, болезни. Некоторые бегут. С тех пор, как вернулась старая Маргарита, мне не так одиноко.
Но тот день все еще не отпускает. Я не знаю, почему так случилось. Доктор говорил: крысиный яд. А рабы повесили во дворе Хлою, сказали: она всех отравила… И мне потом долго снились болтающиеся в фиолетовом воздухе тонкие в лодыжках точеный ноги… Кипарисы и крокодилы подбираются потихоньку.
А еще я часто вспоминаю те иголки. И боюсь заговаривать о них с Маргаритой. А то она снова сбежит.
— Не жизни, но уха ей это будет стоить, в назидание.
На следующий день Магдалену разбудили доносящиеся с дальней площадки удары барабана. Отец обставлял домашние экзекуции торжественно, «по закону». Магдалена поспешно натянула на себя одеяло, прикрыла голову подушкой и стала ждать душераздирающего вопля. Крика не последовало. Был только краткий рык, низкий, почти звериный, и следом — всхлип. Хлоя жила тихо, и в любви, и в боли.
С тех пор фазенда притихла, точно погрузилась в тревожный сон. Не было больше танцев в темноте у бараков, а Марко чаще обычного брался за кнут. Мать не показывалась на веранде. Сидела целыми днями на застеленной постели, прямая, со сложенными на коленях сухими руками. Сидела, и смотрела, почти не мигая, на пустую стену. С ней заговаривали — она не отвечала. Ей приносили еду — она не притрагивалась к подносу. К вечеру из ее комнаты выносили тарелки с засохшими бисквитами и холодный кофе. Отец, против своего обыкновения, ночевал один, долго не мог заснуть, и шатался по дому, тяжело топая. К жене он не заглянул ни разу, и не заговаривал о ней, точно ее уже не существовало. По коридорам и лестницам скользила бесшумно Хлоя, которую почему-то не отослали на плантации. То здесь, то там мелькал ее зеленый тюрбан. Ла Вибора тоже затаилась. Старуха почти не показывалась во дворе, сидела в своей коморке, бормотала что-то себе под нос и гнала всех, даже Магдалену.
Как-то, душной ночью, когда, казалось, особенно близко подступили лысые кипарисы и особенно отчетливо слышалось чавканье крокодильих лап, Магдалена, выскользнула из дому, мучимая неясной грустью, и направилась к молчаливым баракам. Дверь в комнату Ла Виборы была приоткрыта, в щель просачивался желтоватый свет. Старуха сидела за столом и что-то вылепливала темными, заскорузлыми пальцами, бормоча при этом:
— не голова… живот… сердце… Внезапно Магдалену охватил страх. Девушка на цыпочках отошла от двери и вернулась в дом. Голос старой негритянки крался за ней по дорожкам:
— Сердце, сердце… На следующий день Магдалена, улучив момент, пробралась в каморку Маргариты. В ряд на полочке стояло шесть восковых фигурок. Одна с бородой и в халате; другая — в тяжелом пыльном платье; третья — со скуластым курносым лицом Магдалены… И конечно три мальчишки с выкрашенными луковой шелухой яркими головами… У браков Магдалена столкнулась с Ла Виборой и спросила, глядя в черно-фиолетовые выпуклые глаза:
— Зачем тебе, мамми, восковые фигурки? Извести нас хочешь?
Негритянка ничего не сказала. Только обиженно скривила толстые вывернутые губы.
В тот же день старая Маргарита исчезла. С собой она не взяла ничего, кроме фигурки девы Марии. А восковые уродцы так и остались стоять на полке в ее комнатушке.
Судья рвал и метал: последнее время все на фазенде шло не так, как было заведено. А тут еще и Ла Вибора пропала. Он послал к ней кухарку за ореховой настойкой от зубной боли, знал, что помогает. Негритянки не оказалось в бараках. Полночи и весь следующий день люди шатались с факелами по болотной грязи. Проклятая старуха будто в воду канула.
Тем временем приближались именины Сары Матильды. Обычно судья не замечал этого дня, но сейчас заупрямился и велел готовить праздник. Сорок лет все-таки дата. Мать по-прежнему не говорила. Не читала. Не выходила на веранду. К столу отец выволакивал ее чуть ли не силой.
Это случилось уже после того как были закуплены разноцветные китайские фонарики, после того, как судья с женой заперлись на целый день в ее будуаре, и оттуда доносился тонкий, непривычный для уха крик Матильды, отчитывающей мужа. В то утро Магдалена сбежала еще до завтрака. Иногда ей приходила фантазия провести целый день в болотах, вернуться только в сумерках. А к завтраку на фазенде Миртлс подали сладкий сливовый пирог.
Возвращаясь вечером домой Магдалена, сама не зная, зачем, забрела в каморку Ла Виборы. Болванчики все еще были там. У пяти фигурок из шести, у всех кроме нее, из животов торчали толстые иглы.
— Госпожа, идите, скорее! — замахала руками завидевшая Магдалену кухарка, — там все слегли с животом — и масса, и молодые мистеры, и ваша матушка… Запись в дневнике Магдалены через два года Я очень плохая хозяйка. Количество моих негров неуклонно сокращается. Лихорадки, болезни. Некоторые бегут. С тех пор, как вернулась старая Маргарита, мне не так одиноко.
Но тот день все еще не отпускает. Я не знаю, почему так случилось. Доктор говорил: крысиный яд. А рабы повесили во дворе Хлою, сказали: она всех отравила… И мне потом долго снились болтающиеся в фиолетовом воздухе тонкие в лодыжках точеный ноги… Кипарисы и крокодилы подбираются потихоньку.
А еще я часто вспоминаю те иголки. И боюсь заговаривать о них с Маргаритой. А то она снова сбежит.
Страница 4 из 4
