Кольщик

Нога болела в области таза, но боль мало что значила для Нобби. Пролежав на холодном полу минут семь, или семьдесят семь, он сел и корчил из себя циркового артиста уже с левой ногой. Надо сказать, для дебютанта у него получалось если не на пять, но на четыре с минусом. В левой щелкнуло больнее, Нобакон дернулся, откатываясь на пол.

― Победитель сделал это все! ― напомнил себе шапка и снова потянулся. На этот раз стрельнуло сильнее и резче, но редкап нашел в себе силы пренебречь. Зубы заходили над металлом, кромсая и плоть.

Догрыз он практически до кости, так что когда оковы спали, встать с пола так и не смог.

― Гадство! ― заявил Нобби. Отодрав от платья сумасшедшего Фреда лоскут, он принялся перетягивать им ногу. Перетягивал и перетягивал, а кровь все шла, делая шапку слабее.

― Блядство! ― воскликнул он, когда лоскут треснул и кровь снова хлынула. Теперь ее была маленькая лужа, в которой валялись разгрызенные оковы.

Новый лоскут был плотнее. Минут пятнадцать и маленькая агония потребовались, чтобы кровь перестала течь как безумная и стала течь, как ненормальная. Нобакон спешно перевязал себе рану, платье Фреда стало еще меньше. Потом занялся не так сильно раненой правой ногой.

Он как раз окончил перевязку и почти вырубился от боли, когда Фред шевельнулся.

― Дудочки, мразь, ― заявил Нобакон достал из-за унитаза нож.

― Что, ― встал было в коленно-локтевую позицию Фред, когда нож вошел ему в печень. Еще и еще раз. Фред вскрикнул, но только раз. Нобакон навалился на него всем весом, снова пережал рот, приставил нож к горлу.

― Нихуя и мешок гламура, ― произнес Нобакон. Борода под его пальцами отделилась от кожи. Нобакон поднял ее, рассматривая. По кромке бежал засохший клей. Накладная. Вот черт.

Фред мог бы воспользоваться моментом и треснуть Нобакону локтем с разворота. Однако теперь он тоже истекал кровью. Он был напуган и раздавлен. Из жалкого ничтожества в ничтожества пришибленные. Нобакон раздражённо отбросил бороду прочь. И двумя движениями перерезал глотку.

― Маньяк чертов! Как таких земля носит! ― возмутился Нобби. На стойке был телефон. Нужные цифры Нобакон знал на зубок, ибо от этого, буквально, могла зависеть его жизнь.

Когда через полчаса злой и сонный доктор Гришкин, эмигрант из холодной России, вошел в салон, он застал полумертвого от потери крови Нобакона и совсем уж мертвую бабу в платье. Баба была лысой и татуированной, и только по толстым бровям Гришкин установил, что перед ним все-таки мужчина.

Гришкин был штатным костоправом, зашивалой и лепилой мафии. Он повидал всякого. Он пережил десяток крестных отцов, сотню крестных братьев и миллион крестных сынков. Его было не смутить никакой бойней. И все, что интересовало Гришкина ― деньги. На полу возле стенки, рядом с туалетом, валялись два тела, оба, скорее всего, мертвые. Под ними натекло изрядно крови, но Гришкин был завидно принципиальным. Он закрыл дверь и раскрыл свой «чемоданчик».

Когда Нобби пришел в себя, он увидел над собой худое, слегка небритое лицо лепилы.

― Если ты тут, товарисч, то я не в раю, ― улыбнулся шапка.

― Какого черта здесь случилось? ― спросил Гришкин.

― А, ― сказал Нобакон. Джинсы были испорчены кровью, а снизу изорваны в труху. Ноги тоже, на некоторое время, были испорчены. Фей буквально чувствовал, что не может пошевелить ими. Должно быть, повредил что-то важное, пока грыз оковы. ― Видишь, на маньяка нарвался. Это урок мне.

― Урок? ― Гришкин записал на бумажке цифру. Он всегда и всем так делал. Писал цифру, оплата должна была прийти ровно через неделю. Его ни разу не обманывали. Иначе следующую пулю будут тащить в настоящей больнице, а тогда вопросов не избежать.

― Ага. Татуировки ― это не мое, ― сказал Нобакон. ― Дьявол, я чуть не умер, когда эта сраная игла вошла в кожу.

Гришкин вздрогнул. Он положил бумажку с суммой на стойку. Переглянулся с донельзя пафосным вороном, явно чьим-то эскизом, который висел на стене. Тут было полно эскизов. На вкус доктора ― почти все аляпистые.

― Чтобы лучше заживала ― мажь бепантеном, ― посоветовал врач.

― Непременно, ― сказал Нобакон и помахал ему рукой. ― Спасибо за совет.

― Не за что. Я включил его в счет, ― с этими словами Гришкин подхватил свою спортивную сумку и покинул салон.

― Дверь прикрой! ― потребовал Нобакон. Гришкин вернулся и захлопнул ее.

― Ну вот, ― сказал редкап. ― Не так все плохо. Теперь бы встать… Он ударил кулаком по успевшему закоченеть трупу.

― Тебе-то хорошо, ты мертв… маньяк мамкин.

Нобакон рассмеялся своей тупой остроте и попытался встать.

Почему-то не вышло.