Зеркала и свечи

Опустясь на мокрое от слёз дождя шоссе, он помчался к горизонту в чёрной машине с серебряной решёткой радиатора. Очень быстро он ворвался в тот город, где жил когда-то и где, кажется, жил сейчас — не он нынешний, конечно, а он прежний: слабый, близорукий, смертный человек. Как везде и всегда, здесь для него должно было найтись занятие.

Это время не имеет конца, а вечность скоротать очень просто… Конечно, если знать — как.

Он колесил по улицам, иногда проезжая дворами, иногда пересекая площади. То, что в данный момент казалось машиной, облитой чёрным лаком, не возражало. А ему — ему было всё равно. По пути ему случалось мимолётно глянуть сквозь зеркальные очки на какого-нибудь прохожего. И если та, на кого он глядел, в этот момент ловила своё отражение в его очках, она могла споткнуться на ровном месте от внезапно накатившей лёгкости. Если же взгляд сквозь очки встречал мужчина, его грудь пронзало тонкое до неразличимости остриё. И редко кто позже мог вспомнить, что именно в тот миг жизнь опустела окончательно и бесповоротно. Те, кому было довольно одного взгляда вернувшегося, изначально не склонны замечать подобную ерунду. Конечно, и вернувшемуся с них было не много проку; впрочем, повторим, он не спешил начать настоящую охоту за настоящей дичью.

Пока не заметил её.

Эта была будто создана для него. Наполовину спящая, она всё же сияла, как никто в этих сонных местах — собственным светом. А может, шевельнулся где-то в глубинах обрубок угасшей памяти? Как бы то ни было, он свернул к обочине, вышел и встал на пути своей добычи, опустив руки в карманы. Чёрная, непроницаемая скала — и вместе с тем призрак серой нереальности, который, кажется, довольно перекрестить, чтобы он сгинул с рыдающим стоном. Равно обманчивые крайности… Но в каком обмане нет зерна истины?

Эта шла вперёд, не пытаясь свернуть, пока не остановилась в трёх шагах. Так же упрямо расставила ноги, гордо выпрямила спину, бросила насмешливый взгляд исподлобья. Он попытался поймать её, как ловил других: глаза в глаза. Ничего не вышло. А эта — наверно, не почувствовала даже звонкого мига головокруженья. Всем, что он смог поймать, было имя: Вероника. Короче — Ника. Слишком мало… Ну и хорошо. Настоящая добыча должна быть хотя бы наполовину охотником, а на другую половину — противником.

Ника была настоящей.

— Ты кто?

— Можешь звать меня… Верн, — почти не разжимая губ.

— Верный? — Смешок.

— Отчасти. Больше — Вернувшийся. Это длинно, так что пусть имя будет покороче. Верн… Ника.

Девушка слегка вздрогнула. Другой бы и не заметил, но он не был «другим».

— Прошу, — Отшагнув назад, он указал кивком головы на свою машину. Но даже не подумал раскрыть перед нею дверцу. Изображать слугу? Ещё не хватало. Галантность? Почти галантерейность. Смешно. И совершенно не в его вкусе. А главное: что выберет она сама? Отказ, передняя дверца или задняя дверца? Хотя в её решении он был почти уверен.

Передняя.

Обойдя, он сел за руль.

Двинулись.

Сама собой заиграла музыка: тихая, больная, мятущаяся. Откуда звук? Непонятно. Прислушавшись, Ника поняла ещё одно: солирует вовсе не скрипка. Это не инструмент летит, спотыкается, изломанно вскрикивает. Это такой голос.

Чей?

Мурашки.

— Куда едем? — не удержалась она от банальности. И добавила, — Не в ад?

— Как было однажды сказано и услышано, ад является не местом, а состоянием.

— Пауза.

— Хотя детали тоже важны.

— Это ты, конечно, знаешь по опыту.

— Конечно.

Рассыпался хохот барабанов. Скрипка зашлась в ужасе.

— А разве этого не знаешь по опыту ты сама?

Ника вздрогнула так, что это заметил бы всякий, имеющий глаза.

И не ответила.

Город кружился за тёмными тонированными стёклами — тоже тёмный, какой-то подводный, неживой. Или — живой по-другому. Музыка скребла по спине, касалась лица, в насмешках и гримасах совсем не смешных не замечая одежды, этой важной для людей повседневной брони. Вот стонущий аккорд проник особенно глубоко… … и Ника закружилась с Верном в медленном танце, не чувствуя ног — но очень остро чувствуя охвативший лицо огонь. Совсем другая музыка, полусвет и полутени, запах жасмина, тонкий полёт… А на лице, том, напротив, зеркальные очки и два искажённых отражения — два лица. Радость и отчаяние, смех и крик… Равно обманчивые крайности.

И был новый провал, и была постель, как продолжение танца. Ника не смогла бы сказать, что это: боль или счастье, смех или ярость — или неестественная смесь их. Она знала одно: никогда и никто не поднимал её на такую высоту. И сама она не поднималась сюда. Не видела, как близкое солнце плавит воск, крепящий перья к крыльям. Никогда ещё не… Рука ласкает обивку салона. Машина — такая живая! — отвечает урчанием в инфразвуке. Верн говорит… Впрочем, нет — он уже всё сказал.