— Я прихожу в его дом и сплю с его женой, пока он храпит в соседней комнате. Мне кажется, что это грех, хотя их союз ни запечатлен на земле, ни благославлен на небесах, он всего лишь скреплен ипотекой на трехкомнатную квартиру. Сначала мы с ним выпиваем на кухне, говорим о тачках, слушаем Рамштайн и сдираем солёную плоть с воблы, которую он называет чухонью. Потом он вырубается, а она хватает меня за ворот и впивается в мой рот своими вишневыми губами, и мы любим друг друга прямо на кухонной тумбе.
Добавить в моё избранное
14 мин, 36 сек 10023
Васнецов потер переносицу и вдавил два пальца между глаз, силясь вспомнить что-то ещё.
— И ты не знаешь, кто это? — Серёгин возил по столу запотевшим бокалом с пивом, рисуя круги и овалы в крошеве сухариков и чипсов.
— Может, это из фильма какого-нибудь?
— Да, нет, это определённо я — тот, кто делает всё это. Я вспоминаю всё так, будто это происходило со мной. И при том, что я вижу только этот эпизод, я понимаю, что знаю о них почти всё, ну, или многое, но я не знаю, чёрт возьми, откуда они взялись в моей жизни!
— По крайней мере, приятные воспоминания, — Серёгин похотливо икнул.
— Она хоть ничего из себя?
— Да, вполне. С легкой азиатчинкой.
Серёгин вывел завистливое «м-м-м». Лицо его было пугающе синим в свете неоновой надписи «Синий Пушкин», протянутой через всю стену бара. Пятничный вечер дозами вталкивал в дверь заведения бойких молодых людей и сгущал сумерки за окнами, сжимая улицу до вереницы мельтешащих разноцветных огней.
— А может, все это случилось на самом деле, а потом ты шел, поскользнулся, упал, ударился головой и тебе отшибло память — частично?
— Учитывая, сколько я о них знаю, я должен с ними общаться уже тыщу лет. А это значит, что и ты бы про них хоть что-то от меня услышал.
— Точно, всех твоих баб я знаю наизусть.
— И это не единственное воспоминание. В последние пару дней в голове проносится чехарда из новых лиц — людей, которых я вижу — вот тут, в голове! — впервые в жизни, но вспоминаю происходившее в мельчайших подробностях. Однажды мне даже вспомнилось, как я перерезаю кому-то горло.
— А я знаю! Ты подсел на какую-то дурь! — Почему-то обрадовался Серёгин.
— Дурь — это по твоей части, а я, кроме пива — ни-ни. Ты же знаешь.
— Ну, дружище, я не знаю. Могу сказать точно — к психиатру иди только в крайнем случае.
— Серёгин поднял бокал с остатками пива.
— Давай лучше на посошок — еще раз за твою новую работу! — Он звякнул бокалом о почти не тронутый бокал Васнецова, влил в себя последний глоток и выложил из кармана на стол пятисотенную купюру.
— Я пойду, а то Людка сейчас начнет трезвонить — мы завтра с самого ранья на озёра собирались, на все выходные. А ты давай — пей! Хотя нет, тебе завтра, говоришь, снова на работу? Короче, это у тебя стресс от нового образа жизни — трудового, — Серёгин хохотнул и оставил Васнецова одного в шумной синеве наполняющегося народом бара.
Васнецов сидел недолго. Он вспомнил кое-что еще: он стоит в прихожей перед зеркалом с той полувосточной девушкой — кажется, он называл ее Евой — обнимает ее, целует за ухом и смотрит на ее отражение, краем глаза захватывая и свою фигуру — плотную и коренастую; гладкий бритый череп; очки мешают поцелуям.
Он заплатил по счету, не допив свое пиво, и прошел в туалет. Встал там перед зеркалом и долго вглядывался в свое отражение. Высокий, стройный, длинные светлые волосы затянуты в пучок на затылке, тонкий нос слегка островат, немного подтарчивают уши.
Васнецов чувствовал, как холодная струйка бежит по позвоночнику. В животе ковырнулся страх, причину которого он не мог пока даже осознать. Он умылся холодной водой. В сетке слива змеёй улеглась пара волос с его головы.
Он вышел на улицу. Темный и прохладный апрель дразнил весенними запахами — даже здесь, в задушенном смогом центре. Домой? Васнецов машинально посмотрел на телефон, словно ожидая звонка или сообщения. Но ему давно уже никто не писал и не звонил — с тех пор как… Значит, домой. Он вертел головой, соображая, в каком направлении идти, и двинулся в сторону Маяковской.
Он вышел из метро на Ваське, взял в магазине детское питание и подгузники — хорошо, что вспомнил, у Тиши всё закончилось, и Лена просила ещё что-то. Но что? Он достал телефон, чтобы позвонить, но не смог найти ленин телефон. Колючая струйка снова процарапала страхом по спине. Какая Лена? Какой Тиша? У Васнецова в голове возник отчётливый образ молодой женщины с ребёнком на руках. Малышу нет и года, он ещё даже не ходит, но зато выговаривает «папа» и«кока». Тиша тянется к нему крошечными пухлыми ручками и беззубо улыбается.
Васнецов с ужасом посмотрел на корзинку с покупками, отбросил ее на пол и выбежал из магазина. Он шагал в сторону Невы, а в голове его теснились чужие лица и события, которые он видел — своими глазами, да! Он помнит их, но не знает! Как такое возможно?
Речной ветер на набережной разметал чудовищное нагромождение образов в его памяти, и он силился понять — где там, среди них, его настоящая жизнь, его дом?
Он снова взялся за телефон. Последние набранные номера: Серёгин, сегодня (2), мама, вчера (18), Михалыч (5), Марианна (1)… По крайней мере, у него есть мама. Но почему он ей так часто звонит? Кажется, сегодня он с кем-то встречался, и, возможно, это был Серёгин, раз он ему сегодня же и звонил. Васнецов ткнул на строчку с Серёгиным.
— И ты не знаешь, кто это? — Серёгин возил по столу запотевшим бокалом с пивом, рисуя круги и овалы в крошеве сухариков и чипсов.
— Может, это из фильма какого-нибудь?
— Да, нет, это определённо я — тот, кто делает всё это. Я вспоминаю всё так, будто это происходило со мной. И при том, что я вижу только этот эпизод, я понимаю, что знаю о них почти всё, ну, или многое, но я не знаю, чёрт возьми, откуда они взялись в моей жизни!
— По крайней мере, приятные воспоминания, — Серёгин похотливо икнул.
— Она хоть ничего из себя?
— Да, вполне. С легкой азиатчинкой.
Серёгин вывел завистливое «м-м-м». Лицо его было пугающе синим в свете неоновой надписи «Синий Пушкин», протянутой через всю стену бара. Пятничный вечер дозами вталкивал в дверь заведения бойких молодых людей и сгущал сумерки за окнами, сжимая улицу до вереницы мельтешащих разноцветных огней.
— А может, все это случилось на самом деле, а потом ты шел, поскользнулся, упал, ударился головой и тебе отшибло память — частично?
— Учитывая, сколько я о них знаю, я должен с ними общаться уже тыщу лет. А это значит, что и ты бы про них хоть что-то от меня услышал.
— Точно, всех твоих баб я знаю наизусть.
— И это не единственное воспоминание. В последние пару дней в голове проносится чехарда из новых лиц — людей, которых я вижу — вот тут, в голове! — впервые в жизни, но вспоминаю происходившее в мельчайших подробностях. Однажды мне даже вспомнилось, как я перерезаю кому-то горло.
— А я знаю! Ты подсел на какую-то дурь! — Почему-то обрадовался Серёгин.
— Дурь — это по твоей части, а я, кроме пива — ни-ни. Ты же знаешь.
— Ну, дружище, я не знаю. Могу сказать точно — к психиатру иди только в крайнем случае.
— Серёгин поднял бокал с остатками пива.
— Давай лучше на посошок — еще раз за твою новую работу! — Он звякнул бокалом о почти не тронутый бокал Васнецова, влил в себя последний глоток и выложил из кармана на стол пятисотенную купюру.
— Я пойду, а то Людка сейчас начнет трезвонить — мы завтра с самого ранья на озёра собирались, на все выходные. А ты давай — пей! Хотя нет, тебе завтра, говоришь, снова на работу? Короче, это у тебя стресс от нового образа жизни — трудового, — Серёгин хохотнул и оставил Васнецова одного в шумной синеве наполняющегося народом бара.
Васнецов сидел недолго. Он вспомнил кое-что еще: он стоит в прихожей перед зеркалом с той полувосточной девушкой — кажется, он называл ее Евой — обнимает ее, целует за ухом и смотрит на ее отражение, краем глаза захватывая и свою фигуру — плотную и коренастую; гладкий бритый череп; очки мешают поцелуям.
Он заплатил по счету, не допив свое пиво, и прошел в туалет. Встал там перед зеркалом и долго вглядывался в свое отражение. Высокий, стройный, длинные светлые волосы затянуты в пучок на затылке, тонкий нос слегка островат, немного подтарчивают уши.
Васнецов чувствовал, как холодная струйка бежит по позвоночнику. В животе ковырнулся страх, причину которого он не мог пока даже осознать. Он умылся холодной водой. В сетке слива змеёй улеглась пара волос с его головы.
Он вышел на улицу. Темный и прохладный апрель дразнил весенними запахами — даже здесь, в задушенном смогом центре. Домой? Васнецов машинально посмотрел на телефон, словно ожидая звонка или сообщения. Но ему давно уже никто не писал и не звонил — с тех пор как… Значит, домой. Он вертел головой, соображая, в каком направлении идти, и двинулся в сторону Маяковской.
Он вышел из метро на Ваське, взял в магазине детское питание и подгузники — хорошо, что вспомнил, у Тиши всё закончилось, и Лена просила ещё что-то. Но что? Он достал телефон, чтобы позвонить, но не смог найти ленин телефон. Колючая струйка снова процарапала страхом по спине. Какая Лена? Какой Тиша? У Васнецова в голове возник отчётливый образ молодой женщины с ребёнком на руках. Малышу нет и года, он ещё даже не ходит, но зато выговаривает «папа» и«кока». Тиша тянется к нему крошечными пухлыми ручками и беззубо улыбается.
Васнецов с ужасом посмотрел на корзинку с покупками, отбросил ее на пол и выбежал из магазина. Он шагал в сторону Невы, а в голове его теснились чужие лица и события, которые он видел — своими глазами, да! Он помнит их, но не знает! Как такое возможно?
Речной ветер на набережной разметал чудовищное нагромождение образов в его памяти, и он силился понять — где там, среди них, его настоящая жизнь, его дом?
Он снова взялся за телефон. Последние набранные номера: Серёгин, сегодня (2), мама, вчера (18), Михалыч (5), Марианна (1)… По крайней мере, у него есть мама. Но почему он ей так часто звонит? Кажется, сегодня он с кем-то встречался, и, возможно, это был Серёгин, раз он ему сегодня же и звонил. Васнецов ткнул на строчку с Серёгиным.
Страница 1 из 4
