Черный георгин

Через месяц, назло Бетти, я потратил все сбережения и переехал в домик на Уитворд-драйв. Вокруг была одноэтажная Америка: бежевые, кремовые, лимонные, розовые лачуги в обрамлении пальм и кипарисов. Они одиноко торчали в синем небе, будто наблюдательные вышки, а я смотрел на осеннее солнце и проклинал судьбу.

Сентябрь. Бетти сидела на коврике у двери: колени прижаты к подбородку, губа разбита, глаза большие и печальные. Неоновые огни полосами гуляли по телу девушки, они были такого бледно-зеленого, трупного оттенка.

— Привет, Фредди, — тихо сказала она.

В черной водолазке и рваной юбке Бетти выглядела хрупкой, ранимой, как общипанный цветок.

Изумление? Нет, я почувствовал страшную тоску внутри. Шагнул вперед, затем вспомнил, что очень, просто-таки дико, зол:

— Откуда… — Фредди, я хочу от тебя ребенка.

Она стала жить со мной. Она целовала меня по утрам и перед сном, она разбрасывала всюду вещи, она была ленивой, взбалмошной, ветреной, пила без конца дождевую воду, а я не мог без этой девушки и дня.

Мы спали в разных кроватях. Бетти говорила, что нужно время, а я отвечал, мол, время не беда. Бетти иногда звонила и пропадала на несколько дней, и я молчал, хотя задыхался от ревности. Бетти же мечтала стать актрисой. Бетти же хотела ребенка от меня.

Она казалась плодородной, чувственной землей, из которой, посади семена, вырастет нечто светлое и красивое. Тогда бы Бетти улыбнулась, а я так хотел увидеть хоть раз веселую Бетти, счастливую Бетти.

У нее было совершенное тело, незавершенная душа и вереницы одинаковых дегтярных платьев, из которых Бетти никак не могла выбрать самое лучшее. По праздникам Бетти надевала на шею черную ленточку, потому что мне это нравилось, и потому что ленточка очень шла к ее светлой душе. Да, она казалась чистой, святой.

Как-то Бетти принесла кричаще-желтый плакат «Требуются опытные моряки» и повесила на стену. За штурвалом там стоял суровый мужчина, смотрел недобро и был похож на небритого Фреда Астера.«Дотанцевался», — подумал я, а Бетти попросила меня надеть форму и «Пурпурную звезду». Тогда я снова хотел рассказать о себе, и снова Бетти не позволила.

Почему? Не знаю. Она просочилась в мою жизнь дождливым сентябрьским утром и с тех пор водила, как гид, по закоулкам своих желаний. Каждый экспонат стоял там не один год и свел бы с ума любого другого человека. Только не ее.

Бетти хотела быть актрисой и прославиться в веках. Жить за городом, замужем за военным; иметь ребенка, может, двух. Она водила меня по залитому неоном и ее мечтами бульвару Уилшир; через строй пальм на бульваре Сансет, через потоки горбатых, ревущих машин — к старому зданию «Warner Brothers». Из киностудии оно превратилось в спортивный центр, а Бетти все равно его обожала. Там Бетти играла со мной в Риту Хейворт, вспоминала Гарбо и мечтала, как снимется с ней в одном фильме.

— Я буду хорошей актрисой, Фредди. Ты ведь знаешь?

— Да, Бетти, я знаю.

— Я буду снимать одну перчатку, и все газеты будут писать об этом. И все люди будут говорить об этом. Об одной-единственной перчатке, только представь.

Однажды Бетти предложили чудесную возможность в «Извините, ошиблись номером». Через год фильм едва не получил «Оскара» за женскую роль; и Бетти могла бы ходить по красным дорожкам, усыпанная цветами, славой и вспышками фотокамер, — если бы только согласилась. Но Бетти не понравилась смерть героини.

— Я никогда не стану хорошей актрисой с таким началом. Разве можно делать карьеру на жуткой гибели? Нет, Фредди, это неправильно. Я хочу чистую, хорошую роль, чтобы там никто не умирал и чтобы у героини в конце был красивый муж и красивый ребеночек. А у нее муж наркоман.

Почему-то меня раздражал этот ее морализм.

— Подумай хорошо, — убеждал я.

— Вдруг больше шанса не будет?

— Ну, Фредди? Конечно, будет, не говори так.

Бетти любила кинотеатры и часами смотрела, как их прожекторы пускают снопы света в ночное небо. Ее мечты были похожи на эти снопы — каждую ночь они пытались разогнать темноту и каждое утро таяли, обессиленные, в рассвете.

Иногда вокруг Бетти крутились, точно кольца Сатурна, «друзья»; обычно — мужчины с похотливыми глазами. Это были актеры, фотохудожники, продюсеры — звезды с увечными душами; все они хотели раздеть Бетти посреди своих пышных гостиных, а Бетти раздевалась только у меня. «Друзья» называли ее«Черным георгином» за пристрастие к темным цветам и за тот фильм, где георгины душили Веронику Лейк.«Друзья» жаловались, мол, Бетти выпрашивает у них деньги;«друзья» пили дорогой«Скотч», поклонялись джазу, ненавидели негров и ворчали о нацистко-большевистской угрозе, хотя ничего в ней не понимали. Я презирал этих идиотов; думал, мол, никогда не стану таким.

Между мной и Бетти и в самом деле было нечто особенное.