Младенцы спали без улыбок

А иногда кажется, что в Томке живет… нет, не крокодил… что-то демоническое. Мне часто бывает холодно. Наверное, со мной что-то не так… аномальный ботаник… Нам поставили другой забор — высокий и без щелочек, и телёнка больше не видно. И вообще ничего не видно. Лил дождь, и я сидел в библиотеке. Я читал книгу про одного учёного, который заразил весь мир пандемическим вирусом. Потому что боялся, что людей на земле стало сильно много. Перенаселение планеты. Воздействие вируса должно проявиться лишь у некоторых детей. Они с рожденья нездоровы. У них никогда не будет потомства. «А как их выбирают? — подумал я, — тех, кому никогда не придётся стать родителями? И какой может последовать побочный эффект от всего этого? Ведь у всех лекарств, да и вообще у всего на свете, бывает побочный эффект». Мама говорила, что человек не должен превосходить назначенного ему господом. Или это не мама говорила? Вопросов не становится меньше. Томка сказала, что иногда хочет жить, а иногда хочет умереть. Эмоциональная амбивалентность. Зачем умирать? После смерти вы не сможете измениться к лучшему. Я, наверно, уже старый. У меня болят колени. Я не хочу умирать.

Матвей Кузнецов поднялся с дивана. Вышел на улицу. Мороз тут же прильнул к пылающему лицу, забрался под ватник и свернулся в клубок на груди, сжимая сердце ледяными пальцами. Старик закурил. Немного отпустило. Это что ж такое? Кто это все написал? Как такое вообще могло быть? Прочитанное никак не укладывалось в седой голове.

Дед Матвей взял лопату. Прошёлся по дорожке, поправляя снежный коридор. Механические привычные движения должны были отвлечь от страшного повествования. Не отвлекли. Аккуратно поставив лопату, Матвей вошёл в дом. Вера дремала перед включенным телевизором. Стараясь не разбудить жену, старик прокрался к дивану и снова потянулся к тетрадке в коленкоровой обложке.

Не знаю, сколько лет прошло. Я долго не писал в дневник. А что писать? Всё одно и то же. Бег по кругу. Каждый следующий день похож на предыдущий. Но сегодня… Мной овладела энергия исступлённой ярости. Не знаю, к чему это приведёт. Какой будет взрыв.

Сегодня банный день. Очередная Светлана Сергеевна сказала: Бабки, дедки, лягте в круг! Мы лежали голые на каменном полу. Стриженые затылки — не поймёшь, где — кто. А она поливала из шланга и лениво возила шваброй по зябким одинаковым телам. Даже огромному толстому Ваське было холодно. Он икал и всхлипывал пугливо.

Томка никак не могла подняться и плакала. Короткие волосы встопорщились седым ёжиком. У неё ноги стали отвердевать, окаменело тело. Только внутри осталось что-то и выходило из неё тёплыми слезами, стекало по коричневым тряпочкам грудей.

Светлана Сергеевна выкрикивала злобу квадратным красным ртом. Речевая грубость отнимает у женщины часть женственности.

Мы как лилипуты, имеющие нестандартно маленькие размеры для своего класса. Мы старики, но не были и уже никогда не станем по-настоящему взрослыми. У нас нет и не будет детей. Зачем нам жить?

Я решился. Я чувствую его в себе. Демона. Я сделаю инферно восьмого круга. Я смогу. И пусть обманщиков бичуют бесы. Тираны пусть кипят в смоле. Кто вынырнет — их подстрелят из лука и снова затолкают баграми. А воры пусть мучаются гадами, взаимопревращаясь с ними, окрокодиливаясь и пожирая друг друга. Вечная драка в грязном болоте.

А мы… мы просто умрём. Ни плача. Ни вопля. Ни болезней больше не будет. Ничего не будет. Вечность начинается сегодня.

Интересно, куда уйдёт тот, кто внутри сидит. Может, обратно — в крокодила?

Какое это всё имеет значение?

Изменить ничего нельзя.

Матвей Кузнецов поднялся, держась за грудь, попытался растереть её, но корявые пальцы не слушались. Тетрадка в коленкоровом переплёте упала на пол.

Жена его, Вера, пережила мужа всего на полгода.

Промелькнули годы. Проныра-ветер давным-давно растащил с пепелища золу, а кудесник-лес заштопал больное место иван-чаем и крапивой. Но люди говорят, слышатся иногда неподалёку от Энска звуки горна и барабанная дробь, бродят меж деревьев каменные пионеры и ползает по кругу чудовище, похожее на крокодила. Местные в тот лес детей не отпускают да и сами ходить опасаются…