Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражает, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине… «1-е Коринфянам 13, 4-6» To suspect your own mortality is to know the beginning of terror; to learn irrefutably that you are mortal is to know the end of terror1. Эту мысль оставил нам Фрэнк Патрик Герберт. Да, только смерть положит конец ужасу, творящемуся с нами и творимому нами самими. К чему пришли мы, в гордыне своей, забывшие заповеди, то, что пытался донести до нас мессия?
Добавить в моё избранное
13 мин, 23 сек 1481
Ха! Как же глупы все эти жалкие ученые, фантастишки, замаравшие кипы бумаг, размышляя о Конце Света! Всемирный потоп, ледниковый период, наступление пустынь, нашествие инопланетян, власть машин. Ха! Многие предполагали, но мало кто действительно верил, что на человечество, превратившее свой мир в Содом и Гоморру, снизойдет Гнев Господень, что все мы, в мгновенье ока обезумев, начнем убивать друг друга. Как просто думать, что человечество сгинет по причине техно или природной катастрофы, или же погибель придет извне. В глубине души никому не хочется верить (и к черту все возвышенные слова), что судьба мира зависит от каждого поступка, от мысли, возникшей в голове человека.
Размышлять об Апокалипсисе легко, но присутствовать при нем невообразимо ужасно! Хотя есть что-то пленяюще-прекрасное в этом зрелище.
Дцатый день льет дождь. Под окнами в канавах бурлят багровые реки. Люди, утопая в красном месиве, стремятся в последний миг отправить в Ад себе подобных. Колют, рубят, режут, душат, грызут — все способы хороши! Временами дождь прекращается: вода мгновенно испаряется, и тогда люди убивают под лучами испепеляющего солнца.
Я стою перед окном и смотрю на трупы, заполонившие улицы, на тела, свисающие из открытых окон, на «живых мертвецов», копошащихся в компосте из человеческих тел.
Где-то на безвестном клочке Земли, не покладая рук, трудится Дрю Эриксон… точнее его преемник — новый хозяин Косы.
Я уверен лишь в одном — это еще не конец человечества. А значит новый Ной — Иван, Патрик, Ибрагим, Лю — уже ведет ковчег к Арарату, и тогда, пройдя очередное очищение, род людской вновь возродится.
Почему именно сейчас ниспослан Гнев Господень? Разве в былые времена на Земле творилось меньше Зла? На крестах умирали апостолы, папы служили черные мессы, бесчинствовала инквизиция, продавались индульгенции. Люди всегда любили деньги… да и квартирный вопрос не сильно испортил их. Во все времена хватало злодеев, подлецов… Но почему именно сейчас?
Я знаю кто виной этому! Мои действия явились решающей каплей на весах Добра и Зла, в извечной борьбе Бога и Дьявола. Именно поэтому всеобщее безумие не коснулось меня. Какое наказание уготовано мне Господом? Заключение в Маятник, сиречь лицезрение всех эпох?
Прежде чем выйти на Последнюю Битву, я сажусь за стол. Мне необходимо запечатлеть историю, повествующую об обращении слуги добра ко Злу, рассказ о грандиозном просчете, допущенном в рассуждениях, казавшихся такими безупречными.
Пишу ли я для потомков? Ха! Конечно нет! — пачкаю бумагу только для себя, чтобы разобраться, где же находится эта роковая ошибка.
Писать надо быстро — смерть настигнет даже Аватару.
Деревянная церковь Святого Николая Чудотворца озарена солнцем, редко заходящим в это время года. Нынешним летом подобный прекрасный день скорее исключение, чем правило. Я подхожу к невысоким воротам. ЗамОк. Значит настоятель еще не открыл церковь. На часах половина девятого.
За металлическим заборчиком, метрах в тридцати от церкви, идет стройка — возводится белокаменный собор. Здание должно выйти на славу. Собор украсит этот унылый город, ставший в советские времена придатком крупного завода. Лишь в последние несколько лет наша забытая Богом и властями «дыра» избавляется от зависимости, полученной во времена правления антихристов.
На стройплощадке замерли экскаватор и бульдозер, в котловане торчат несколько десятков свай. Возле будки сторожа — метрах в шестидесяти от церкви — деревянная скамейка. Я, перепрыгнув через метровый забор и пройдясь по темно-зеленым доскам, сажусь. На стройке уже никто и не обращает внимания на прихожан, располагающихся на скамье.
Неожиданно из-за пустой будки выходит мужчина в аккуратной темно-синей спецовке. Его возраст явно перевалил за пенсионную отметку. Мужик, сев на скамейку, спрашивает: «Вы сторожа не видали?». «Нет», — отвечаю я.
Из металлического вагончика, находящегося в десятке метров от скамьи, вылезают старик в потертой жизнью рубахе и уроженец Средней Азии — майка, синие шаровары, сандалии, сквозь дыры в черных носках на белый свет смотрят давно немытые пальцы ног. «Старик — сторож, а азиат — строитель» — подсказывает железная логика.
Солнце припекает голову.
Сторож и строитель, поздоровавшись с пенсионером, усаживаются на скамью.
— Да, цэркафь харошый будь! — начинает азиат: раскосые глаза, черные усы под маленьким носом, массивные мускулистые руки свидетельствуют о многолетних занятиях физическим трудом.
— Тут все путеть: и калакольня, и купал храсивый, и этат… алатырь… алатарь… — Алтарь! — каркает сторож.
— Да, да алатарь, — соглашается строитель.
— Патвал клупокий путеть… там, значьт, и канцелярия путеть… и тулет… и сталовый. В день — шыстьдисять пять блюд путеть… Так в план пастройки написано. А в самой цэркфи пятьсот челк можт пыть… а там ищё втарой итаж путеть…
Размышлять об Апокалипсисе легко, но присутствовать при нем невообразимо ужасно! Хотя есть что-то пленяюще-прекрасное в этом зрелище.
Дцатый день льет дождь. Под окнами в канавах бурлят багровые реки. Люди, утопая в красном месиве, стремятся в последний миг отправить в Ад себе подобных. Колют, рубят, режут, душат, грызут — все способы хороши! Временами дождь прекращается: вода мгновенно испаряется, и тогда люди убивают под лучами испепеляющего солнца.
Я стою перед окном и смотрю на трупы, заполонившие улицы, на тела, свисающие из открытых окон, на «живых мертвецов», копошащихся в компосте из человеческих тел.
Где-то на безвестном клочке Земли, не покладая рук, трудится Дрю Эриксон… точнее его преемник — новый хозяин Косы.
Я уверен лишь в одном — это еще не конец человечества. А значит новый Ной — Иван, Патрик, Ибрагим, Лю — уже ведет ковчег к Арарату, и тогда, пройдя очередное очищение, род людской вновь возродится.
Почему именно сейчас ниспослан Гнев Господень? Разве в былые времена на Земле творилось меньше Зла? На крестах умирали апостолы, папы служили черные мессы, бесчинствовала инквизиция, продавались индульгенции. Люди всегда любили деньги… да и квартирный вопрос не сильно испортил их. Во все времена хватало злодеев, подлецов… Но почему именно сейчас?
Я знаю кто виной этому! Мои действия явились решающей каплей на весах Добра и Зла, в извечной борьбе Бога и Дьявола. Именно поэтому всеобщее безумие не коснулось меня. Какое наказание уготовано мне Господом? Заключение в Маятник, сиречь лицезрение всех эпох?
Прежде чем выйти на Последнюю Битву, я сажусь за стол. Мне необходимо запечатлеть историю, повествующую об обращении слуги добра ко Злу, рассказ о грандиозном просчете, допущенном в рассуждениях, казавшихся такими безупречными.
Пишу ли я для потомков? Ха! Конечно нет! — пачкаю бумагу только для себя, чтобы разобраться, где же находится эта роковая ошибка.
Писать надо быстро — смерть настигнет даже Аватару.
Деревянная церковь Святого Николая Чудотворца озарена солнцем, редко заходящим в это время года. Нынешним летом подобный прекрасный день скорее исключение, чем правило. Я подхожу к невысоким воротам. ЗамОк. Значит настоятель еще не открыл церковь. На часах половина девятого.
За металлическим заборчиком, метрах в тридцати от церкви, идет стройка — возводится белокаменный собор. Здание должно выйти на славу. Собор украсит этот унылый город, ставший в советские времена придатком крупного завода. Лишь в последние несколько лет наша забытая Богом и властями «дыра» избавляется от зависимости, полученной во времена правления антихристов.
На стройплощадке замерли экскаватор и бульдозер, в котловане торчат несколько десятков свай. Возле будки сторожа — метрах в шестидесяти от церкви — деревянная скамейка. Я, перепрыгнув через метровый забор и пройдясь по темно-зеленым доскам, сажусь. На стройке уже никто и не обращает внимания на прихожан, располагающихся на скамье.
Неожиданно из-за пустой будки выходит мужчина в аккуратной темно-синей спецовке. Его возраст явно перевалил за пенсионную отметку. Мужик, сев на скамейку, спрашивает: «Вы сторожа не видали?». «Нет», — отвечаю я.
Из металлического вагончика, находящегося в десятке метров от скамьи, вылезают старик в потертой жизнью рубахе и уроженец Средней Азии — майка, синие шаровары, сандалии, сквозь дыры в черных носках на белый свет смотрят давно немытые пальцы ног. «Старик — сторож, а азиат — строитель» — подсказывает железная логика.
Солнце припекает голову.
Сторож и строитель, поздоровавшись с пенсионером, усаживаются на скамью.
— Да, цэркафь харошый будь! — начинает азиат: раскосые глаза, черные усы под маленьким носом, массивные мускулистые руки свидетельствуют о многолетних занятиях физическим трудом.
— Тут все путеть: и калакольня, и купал храсивый, и этат… алатырь… алатарь… — Алтарь! — каркает сторож.
— Да, да алатарь, — соглашается строитель.
— Патвал клупокий путеть… там, значьт, и канцелярия путеть… и тулет… и сталовый. В день — шыстьдисять пять блюд путеть… Так в план пастройки написано. А в самой цэркфи пятьсот челк можт пыть… а там ищё втарой итаж путеть…
Страница 1 из 4
