Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражает, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине… «1-е Коринфянам 13, 4-6» To suspect your own mortality is to know the beginning of terror; to learn irrefutably that you are mortal is to know the end of terror1. Эту мысль оставил нам Фрэнк Патрик Герберт. Да, только смерть положит конец ужасу, творящемуся с нами и творимому нами самими. К чему пришли мы, в гордыне своей, забывшие заповеди, то, что пытался донести до нас мессия?
Добавить в моё избранное
13 мин, 23 сек 1482
пад крышей, типа, как чердах.
— Да все это! Если будут священники как этот Васька.
— закуривая, говорит сторож. Литературные нормы (о Господи! к чему они теперь!) не позволяют дословно воспроизвести красочную речь старика, приправленную цветастой нецензурщиной.
— Все под себя, падла, грябет! Я тут у него на квартире был — недалеко отсюда живет. Так у него все в золоте! Нашел себе местечко! Он еще с моим сыном, — сторож рассказывает обо всех достоинствах своего «творения», — учился, значт. Потом ПТУ кончил и запил. После вроде как вылечился — пошел на завод работать. Но недолго держался — все равно запил. А лет восемь назад в священники, подался. Вот терь деньги лопатой грябет! Все, что приход имеет — себе, … ит! Еще бухать продолжает! ЧастЕнько с дружками-алкашами нажирается! Они бухие вон в тех кустах валяются, — старик указывает на заросли в дальнем от нас углу стройплощадки.
— Лежат! Поют! Васька там запевала главный! У нево голос хор-р-р-ош! Вон смотри уже бегут, бегут! Все им не терпится!
К скамейке в расстегнутой накидке, одетой поверх клетчатого сарафана подходит худая, уже немолодая женщина.
— Здравствуйте! — говорит она бодрым голосом.
— А закрыто еще?
— Да не пришел он пока, — отвечает сторож.
— Вот записочку надо оставить… Ну ладно, я тогда пойду. У дверей подожду… До свидания! — женщина направляется к церкви.
— Слушь, Петровичь, — начинает строитель, — а многа ты тут за стоража палучаишь?
— Да че там! — старик машет рукой.
— Бабке моей только на лекарства хватает. Да мне на пузырек, — сторож смеется.
— Я то и не сижу тут. С утречка бывает приду, мало ли вдруг начальство нагрянет. Иногда бывает и тута сплю. Но сегодня дома останусь! На это надо! Все равно никто не следит! Чё тут … ить?! Экскаваторы? На кому они нужны!
Сторож, бросив окурок в траву, уходит к воротам стройки.
— Да вроде как свищенникам этим пить нельзя? — спрашивает строитель после небольшой паузы.
— Да конешно же, — отвечает мужчина в спецовке.
— Им вообще чревоугодствовать запрещено, не то што через день пить. Васька этот с бандюганами завязан… с мафией! Они, значт, замочют кого-нють, а он им грешки отпускает, — оба соседа смеются.
— Ну вот они деньжат ему и подкидывают… Собор то этот на чьи деньги строится? И ежу понятно, что на бандюганские… Это все от советских времен пошло. Помню, у нас в городе поп был. У нево, значт, дом деревянный был… хороший дом был. Вокруг нево, значт, забор был. Ну вот, поп этот, с друзьями собирался и, значт, пил. Кагор они употребляли. Тогда кагор был ого-го-го! не то што сейчас — муть одна. Ну они, значт, пили, а бутылки под забор, в кусты кидали. А потом, когда они уходили, мы с пацанами — за забор… хе-хе… и то, што осталось допивали, — лицо рассказчика расплывается в улыбке.
— Ну и видать, поп этот подглядел за нами и батьке мому стуканул: «Мол, так вот сынулька твой с друзьями кагорчиком балуется». Отец меня за это ремнем отпорол нещадно… Вон смотри — тащится! Вспомнишь г*о — вот и оно.
По направлению к нам передвигается (ходьбой это сложно назвать) высокий мужчина: впереди плывет пузо, сокрытое шелковой рубашкой и надетой поверх кожаной жилеткой. (Честно говоря, сейчас я точно не помню, был живот огромным или нет, но тогда меня поразил сам факт — человек полнеет от соблюдения поста). Мирское одеяние «священника» дополняют отглаженные брюки (интересно, а ширинку он пассатижами застегивает?) и идеально вычищенные туфли. Облик служителя Бога завершают дорогие часы, болтающиеся на толстой левой руке.
Василий, проходя мимо нас, здоровается писклявым голосочком. (И как он произносит песнопения на службе… Мясистое лицо украшает козлиная бородка, на голове вьются непроходимые дебри.
Оба соседа встают и бредут к котловану.
Я сижу, тупо уставившись в развороченную землю. Вся моя душа, все внутренности, вывернуты наизнанку. На нос падает первая капля. Единственный вопрос, который я задаю Ему: «Как?» Я старательно вывожу плохо пишущей ручкой имена: жены — на одной бумажке — и сына — на другой. Непередаваема атмосфера церкви! — время здесь замерло, воздух особенный — тяжелый… неописуемо ощущение единения с вечным, с Богом. Закончив, передаю оба клочка женщине, стоящей за высоким столом. Приняв записки, она говорит:«Чтобы батюшка на службе усопших помянул надо по пять рублей заплатить». Я медленно поднимаю голову. Под черным платком спрятались большие круглые глаза, глубоко посаженые на узком — как этот стол — лице. Молчание. Обернувшись, смотрю на Распятие, пред которым горят стройные ряды свечей. Я готов поклясться, что взоры всех окружающих образов направлены на меня. Вспоминаю, что и за крещение сына пришлось заплатить около семидесяти рублей. Расплачиваюсь двумя замусоленными пятачка, найденными на дне кармана. Ком, стоящий в горле так и не удается проглотить.
— Да все это! Если будут священники как этот Васька.
— закуривая, говорит сторож. Литературные нормы (о Господи! к чему они теперь!) не позволяют дословно воспроизвести красочную речь старика, приправленную цветастой нецензурщиной.
— Все под себя, падла, грябет! Я тут у него на квартире был — недалеко отсюда живет. Так у него все в золоте! Нашел себе местечко! Он еще с моим сыном, — сторож рассказывает обо всех достоинствах своего «творения», — учился, значт. Потом ПТУ кончил и запил. После вроде как вылечился — пошел на завод работать. Но недолго держался — все равно запил. А лет восемь назад в священники, подался. Вот терь деньги лопатой грябет! Все, что приход имеет — себе, … ит! Еще бухать продолжает! ЧастЕнько с дружками-алкашами нажирается! Они бухие вон в тех кустах валяются, — старик указывает на заросли в дальнем от нас углу стройплощадки.
— Лежат! Поют! Васька там запевала главный! У нево голос хор-р-р-ош! Вон смотри уже бегут, бегут! Все им не терпится!
К скамейке в расстегнутой накидке, одетой поверх клетчатого сарафана подходит худая, уже немолодая женщина.
— Здравствуйте! — говорит она бодрым голосом.
— А закрыто еще?
— Да не пришел он пока, — отвечает сторож.
— Вот записочку надо оставить… Ну ладно, я тогда пойду. У дверей подожду… До свидания! — женщина направляется к церкви.
— Слушь, Петровичь, — начинает строитель, — а многа ты тут за стоража палучаишь?
— Да че там! — старик машет рукой.
— Бабке моей только на лекарства хватает. Да мне на пузырек, — сторож смеется.
— Я то и не сижу тут. С утречка бывает приду, мало ли вдруг начальство нагрянет. Иногда бывает и тута сплю. Но сегодня дома останусь! На это надо! Все равно никто не следит! Чё тут … ить?! Экскаваторы? На кому они нужны!
Сторож, бросив окурок в траву, уходит к воротам стройки.
— Да вроде как свищенникам этим пить нельзя? — спрашивает строитель после небольшой паузы.
— Да конешно же, — отвечает мужчина в спецовке.
— Им вообще чревоугодствовать запрещено, не то што через день пить. Васька этот с бандюганами завязан… с мафией! Они, значт, замочют кого-нють, а он им грешки отпускает, — оба соседа смеются.
— Ну вот они деньжат ему и подкидывают… Собор то этот на чьи деньги строится? И ежу понятно, что на бандюганские… Это все от советских времен пошло. Помню, у нас в городе поп был. У нево, значт, дом деревянный был… хороший дом был. Вокруг нево, значт, забор был. Ну вот, поп этот, с друзьями собирался и, значт, пил. Кагор они употребляли. Тогда кагор был ого-го-го! не то што сейчас — муть одна. Ну они, значт, пили, а бутылки под забор, в кусты кидали. А потом, когда они уходили, мы с пацанами — за забор… хе-хе… и то, што осталось допивали, — лицо рассказчика расплывается в улыбке.
— Ну и видать, поп этот подглядел за нами и батьке мому стуканул: «Мол, так вот сынулька твой с друзьями кагорчиком балуется». Отец меня за это ремнем отпорол нещадно… Вон смотри — тащится! Вспомнишь г*о — вот и оно.
По направлению к нам передвигается (ходьбой это сложно назвать) высокий мужчина: впереди плывет пузо, сокрытое шелковой рубашкой и надетой поверх кожаной жилеткой. (Честно говоря, сейчас я точно не помню, был живот огромным или нет, но тогда меня поразил сам факт — человек полнеет от соблюдения поста). Мирское одеяние «священника» дополняют отглаженные брюки (интересно, а ширинку он пассатижами застегивает?) и идеально вычищенные туфли. Облик служителя Бога завершают дорогие часы, болтающиеся на толстой левой руке.
Василий, проходя мимо нас, здоровается писклявым голосочком. (И как он произносит песнопения на службе… Мясистое лицо украшает козлиная бородка, на голове вьются непроходимые дебри.
Оба соседа встают и бредут к котловану.
Я сижу, тупо уставившись в развороченную землю. Вся моя душа, все внутренности, вывернуты наизнанку. На нос падает первая капля. Единственный вопрос, который я задаю Ему: «Как?» Я старательно вывожу плохо пишущей ручкой имена: жены — на одной бумажке — и сына — на другой. Непередаваема атмосфера церкви! — время здесь замерло, воздух особенный — тяжелый… неописуемо ощущение единения с вечным, с Богом. Закончив, передаю оба клочка женщине, стоящей за высоким столом. Приняв записки, она говорит:«Чтобы батюшка на службе усопших помянул надо по пять рублей заплатить». Я медленно поднимаю голову. Под черным платком спрятались большие круглые глаза, глубоко посаженые на узком — как этот стол — лице. Молчание. Обернувшись, смотрю на Распятие, пред которым горят стройные ряды свечей. Я готов поклясться, что взоры всех окружающих образов направлены на меня. Вспоминаю, что и за крещение сына пришлось заплатить около семидесяти рублей. Расплачиваюсь двумя замусоленными пятачка, найденными на дне кармана. Ком, стоящий в горле так и не удается проглотить.
Страница 2 из 4
