Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражает, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине… «1-е Коринфянам 13, 4-6» To suspect your own mortality is to know the beginning of terror; to learn irrefutably that you are mortal is to know the end of terror1. Эту мысль оставил нам Фрэнк Патрик Герберт. Да, только смерть положит конец ужасу, творящемуся с нами и творимому нами самими. К чему пришли мы, в гордыне своей, забывшие заповеди, то, что пытался донести до нас мессия?
Добавить в моё избранное
13 мин, 23 сек 1483
And always the ultimate unspoken commandment is «Thou shall not question!» But we question.2 Frank Herbert«Children of Dune» Дождь.
Я сижу за столом и, в который уже раз задаюсь, вопросом: «Как? Как?! Как! Как!».
Как Господь, ежели он есть, допускает все это?! Как могли погибнуть жена и сын. Как? Ведь я реставратор — человек, восстанавливающий облик поруганных антихристами святынь. Как?! Ведь я — человек, укрепляющий силу и мощь Бога на Земле, помогающий Добру в извечной борьбе… войне со злом! Как! Ведь мне, жене и сыну за мой праведный труд должна быть дарована Божья Благодать — защита в плотской жизни и пребывание в раю после смерти.
Меня всегда пугала возможность после Страшного Суда попасть в ад. Дабы гарантированно избежать такой участи, пришлось стать реставратором. В тот день, когда погибла семья, я пошел в восстанавливаемый храм и, сорвав крест, закричал, что если Бог есть, то он не мог допустить этого! Пришлось оставить работу — теперь какой в ней смысл? Я даже пробовал сжечь Евангелие, подаренное главой епархии… но, в тот момент, когда книга должна была быть брошена в костер, что-то остановило меня… открыл первую страницу и начал жадно читать. Поняв, допущенную ошибку, исповедался.
Но как? Как Господь может выносить своих продажных служителей? Как?! Как Он может видеть просящих милостыню здоровых людей, прикрывающихся его именем? Как! Почему не разить их всех пылающим мечом Архангела Михаила! Ведь они слуги зла, пособники дьявола! Как! Как Он может терпеть весь этот разврат, царящий вокруг, всю эту мерзость, валящуюся на нас со всех сторон, всю эту власть денег, лжи!
Так больше продолжаться не может! Обычные люди следят за происходящими событиями, великие их творят. Я всегда знал и знаю — мне не уготована судьба стороннего наблюдателя — быть творцом дел, изменяющих мир — вот мой удел!
Что говорилось на исповеди? «Пути Господни неисповедимы». Значит во всем, происходящем вокруг, есть какой-то смысл, некая логика… Работа реставратором, гибель семьи, спасенное Евангелие, разговор, услышанный возле церкви… «Пути Господни неисповедимы»… Почему бы? На лезвии ножа, лежащим предо мной, возникает искра… еще одна… появляется медленно разрастающееся пламя. Моргаю. Клинок пылает… Теперь все становится понятным! Господь двигает меня по предначертанному пути — я сам стану пылающим мечом, разящим слуг зла! Нет, мне не быть очередным Антоном-Руматой, творящим правосудие! — история знает многих, подобных ему! Нет! Моя рука — длань Бога — его всесильный перст.
Аз есмь Альфа и Омега!
… the evil was known after the event3 Frank Herbert «Children of Dune» Подходя к воротам стройки, я слышу крики, которые даже человек с большей, чем у меня фантазией не сможет назвать песнями. Останавливаюсь, извлекаю из рюкзака идеально заточенные топор и нож. В сумраке клинок пылает очень ярко. Я с легкостью перепрыгиваю через забор и, не таясь, подхожу к невысоким зарослям. Окруженные пустыми бутылками, на влажной траве располагаются четверо — «мой знакомый» и трое его дружков. Да-а-а, очень уж приятно сидеть на влажной траве, недаром говорят — пьяному море по колено.
Смотрю на собутыльников Василия. Как с ними поступить? Помятые морды, заплетающиеся языки, заторможенные движения. Для чего живут эти люди? Собирая бутылки, уходя в запои, не жить, а существовать — вот к чему свели они пребывание в этом мире! Уж не есть ли это служение дьяволу? В предложении: «Казнить нельзя помиловать.», поставлен недостающий знак препинания.
Я, раздвинув куст кирзовым сапогом, делаю шаг и всаживаю нож в шею собутыльнику Василия, сидящему ко мне спиной. Пылающее орудие входит по самую рукоять. Брызнувшая кровь, заливает оголенную спину жертвы и мои сапоги. Я испытываю давно неведомое чувство — смесь радости и удовлетворения. Раньше подобное ощущение возникало только во время прежней работы. Повинуясь какому-то неведомому желанию, я, с удивительной легкостью, поворачиваю нож на девяносто градусов.
Собутыльники, судя по их лицам, не понимают, что происходит. Один из них с трудом поднимается, шатаясь, подходит, и со словами: «Мжик ты чё!», пытается ударить. Я, легко поймав занесенную руку супостата, вонзаю нож в самое сердце противника.
Идиотские выражения лиц, остающихся в живых, оборачиваются гримасами ужаса. Последний собутыльник Василия медленно поднимается и, спотыкаясь, пытается убежать, но метко кинутый топор попадает прямо в лопатку, прерывая невероятно спринтерский старт.
«Священник», что-то бормоча, пробует подняться, но свисающее пузо (хе-хе) не позволяет этого сделать. Я, оказавшись за спиной Василия, бью его по голове рукоятью ножа. «Знакомый» падает на землю. Вася как всегда прекрасно одет: семейные трусы с цветочками наиболее подходят сану священника. Мирское Василия вместе с рясой валяется у кустов. Там же находится и увесистый золотой крест.
Я подхожу к еще живому собутыльнику.
Я сижу за столом и, в который уже раз задаюсь, вопросом: «Как? Как?! Как! Как!».
Как Господь, ежели он есть, допускает все это?! Как могли погибнуть жена и сын. Как? Ведь я реставратор — человек, восстанавливающий облик поруганных антихристами святынь. Как?! Ведь я — человек, укрепляющий силу и мощь Бога на Земле, помогающий Добру в извечной борьбе… войне со злом! Как! Ведь мне, жене и сыну за мой праведный труд должна быть дарована Божья Благодать — защита в плотской жизни и пребывание в раю после смерти.
Меня всегда пугала возможность после Страшного Суда попасть в ад. Дабы гарантированно избежать такой участи, пришлось стать реставратором. В тот день, когда погибла семья, я пошел в восстанавливаемый храм и, сорвав крест, закричал, что если Бог есть, то он не мог допустить этого! Пришлось оставить работу — теперь какой в ней смысл? Я даже пробовал сжечь Евангелие, подаренное главой епархии… но, в тот момент, когда книга должна была быть брошена в костер, что-то остановило меня… открыл первую страницу и начал жадно читать. Поняв, допущенную ошибку, исповедался.
Но как? Как Господь может выносить своих продажных служителей? Как?! Как Он может видеть просящих милостыню здоровых людей, прикрывающихся его именем? Как! Почему не разить их всех пылающим мечом Архангела Михаила! Ведь они слуги зла, пособники дьявола! Как! Как Он может терпеть весь этот разврат, царящий вокруг, всю эту мерзость, валящуюся на нас со всех сторон, всю эту власть денег, лжи!
Так больше продолжаться не может! Обычные люди следят за происходящими событиями, великие их творят. Я всегда знал и знаю — мне не уготована судьба стороннего наблюдателя — быть творцом дел, изменяющих мир — вот мой удел!
Что говорилось на исповеди? «Пути Господни неисповедимы». Значит во всем, происходящем вокруг, есть какой-то смысл, некая логика… Работа реставратором, гибель семьи, спасенное Евангелие, разговор, услышанный возле церкви… «Пути Господни неисповедимы»… Почему бы? На лезвии ножа, лежащим предо мной, возникает искра… еще одна… появляется медленно разрастающееся пламя. Моргаю. Клинок пылает… Теперь все становится понятным! Господь двигает меня по предначертанному пути — я сам стану пылающим мечом, разящим слуг зла! Нет, мне не быть очередным Антоном-Руматой, творящим правосудие! — история знает многих, подобных ему! Нет! Моя рука — длань Бога — его всесильный перст.
Аз есмь Альфа и Омега!
… the evil was known after the event3 Frank Herbert «Children of Dune» Подходя к воротам стройки, я слышу крики, которые даже человек с большей, чем у меня фантазией не сможет назвать песнями. Останавливаюсь, извлекаю из рюкзака идеально заточенные топор и нож. В сумраке клинок пылает очень ярко. Я с легкостью перепрыгиваю через забор и, не таясь, подхожу к невысоким зарослям. Окруженные пустыми бутылками, на влажной траве располагаются четверо — «мой знакомый» и трое его дружков. Да-а-а, очень уж приятно сидеть на влажной траве, недаром говорят — пьяному море по колено.
Смотрю на собутыльников Василия. Как с ними поступить? Помятые морды, заплетающиеся языки, заторможенные движения. Для чего живут эти люди? Собирая бутылки, уходя в запои, не жить, а существовать — вот к чему свели они пребывание в этом мире! Уж не есть ли это служение дьяволу? В предложении: «Казнить нельзя помиловать.», поставлен недостающий знак препинания.
Я, раздвинув куст кирзовым сапогом, делаю шаг и всаживаю нож в шею собутыльнику Василия, сидящему ко мне спиной. Пылающее орудие входит по самую рукоять. Брызнувшая кровь, заливает оголенную спину жертвы и мои сапоги. Я испытываю давно неведомое чувство — смесь радости и удовлетворения. Раньше подобное ощущение возникало только во время прежней работы. Повинуясь какому-то неведомому желанию, я, с удивительной легкостью, поворачиваю нож на девяносто градусов.
Собутыльники, судя по их лицам, не понимают, что происходит. Один из них с трудом поднимается, шатаясь, подходит, и со словами: «Мжик ты чё!», пытается ударить. Я, легко поймав занесенную руку супостата, вонзаю нож в самое сердце противника.
Идиотские выражения лиц, остающихся в живых, оборачиваются гримасами ужаса. Последний собутыльник Василия медленно поднимается и, спотыкаясь, пытается убежать, но метко кинутый топор попадает прямо в лопатку, прерывая невероятно спринтерский старт.
«Священник», что-то бормоча, пробует подняться, но свисающее пузо (хе-хе) не позволяет этого сделать. Я, оказавшись за спиной Василия, бью его по голове рукоятью ножа. «Знакомый» падает на землю. Вася как всегда прекрасно одет: семейные трусы с цветочками наиболее подходят сану священника. Мирское Василия вместе с рясой валяется у кустов. Там же находится и увесистый золотой крест.
Я подхожу к еще живому собутыльнику.
Страница 3 из 4
