В это утро Лапников проснулся с тяжелой головой. Такой голова обычно бывает после многодневного праздника, с его затяжной попойкой и обязательным похмельем. И даже не радовала непременная чашка бразильского кофе, которое он любил с ностальгически-голодных времен юности…
Добавить в моё избранное
13 мин, 36 сек 14666
А бутерброд с маслом и черной икрой вызвал приступ тошноты. Однако, несмотря на состояние, завтрак должен быть съеден. Потому что на службе вместо обеда сегодня предстоит изнуряющая драчка за фонды с головным предприятием и битва за сферы влияния с конкурентами. И чтобы сломить сопротивление Нахряпова и его команды, нужны будут немалые силы.
Лапников механически жевал бутерброд и так же механически прихлебывал ароматный обжигающий напиток, не ощущая вкуса ни того, ни другого.
— Лёнчик, что с тобой сегодня? — спросила его жена Матильда, женщина средних лет, худая, с тонкими ногами и тонкими губами.
— У тебя такой потерянный вид. Ты, по-моему, нездоров… Она сидела напротив мужа, одетая в черное японское кимоно, расшитое изворотливыми драконами с золотыми усами. Кофе пила мелкими глотками, грациозно отставив мизинец в сторону.
Лапников хотел было отмолчаться, но, зная настырный характер супруги, ответил, задумчиво глядя на мореную дубовость стола:
— Понимаешь, сегодня меня хотели похоронить… Матильда прыснула, разбрызгивая кофе, словно увлажняла проглаживаемое белье, но чашку из дорогого сервиза все же сумела удержать.
— Ты что, бредишь? — кашляя, просипела она.
Лапников молча утер забрызганное лицо полотенцем и закурил сигарету.
— Успокойся, — ответил он, выпуская дым через волосатые ноздри, — это сон мне такой привиделся. Снится мне, будто проснулся я оттого, что кто-то у самого моего уха забивает гвозди. С таким грохотом вколачивает он эти гвозди, аж в голове гудит… Матильда облегченно перевела дух и с интересом уставилась на мужа: она любила, когда заводили разговор о снах и гаданиях. И сама любила рассказывать. Вот вчера ей приснилось, будто карман её платья — это аквариум, и там плавают золотые рыбки. Матильда кормит их, приговаривая: «ципа-ципа-ципа». К чему бы это?
Лапникова обычно сновидения не баловали. Он ложился и проваливался в темный колодец без времени. И вот теперь ему внезапно приснился сон, и Матильде было ужасно любопытно узнать, что же это могло присниться ее Лапникову.
— Открываю я глаза, — продолжал Лапников, — и обнаруживаю себя в каком-то красноватом полумраке. Перед глазами, вот так — он поднес ладони к лицу, — доски… со всех сторон… неструганные… Солнце просвечивает сквозь щели, и я вижу, что доски эти снаружи покрыты или обтянуты красным материалом. Вот, думаю, почему все красно… Вновь загрохотал молоток. Смотрю: участок одной из досок вспучился и оттуда толчками полез гвоздь. А рядом кто-то говорит. И говорит так, будто что-то держит во рту. Гвозди, наверное, держит. Вынимает изо рта по одному, заколачивает их и говорит: «Осиротели вы тепереча без начальника-то вашего»… А кто-то ему отвечает, жутко знакомым голосом: «Се ля ви, как говорят американцы: хочешь жить — учись стрелять. Потеряешь нюх, не впишешься в очередной крутой поворот жизни — и сыграешь в ящик».
Что ж это такое, думаю я, про какого это начальника они толкуют, и где, в конце концов, я нахожусь?! Шевельнул я рукой, что-то зашуршало, пригляделся — цветы. Искусственные. И тут меня словно током долбануло: «Я в гробу!» «И голос того, кто говорил«се ля ви» и прочую гадость, я узнал. Это Петруков был, мой зам. А начальник, которого они хоронят, стало быть, — я!
— Ах вы, души подлые! — думаю.
— Липовый отчет вам в глотку! Своего начальника живьем хотите закопать! Р-р-разнесу!
Двинул я ладонью по доске и выломал ее. Затрещала материя, разрываясь… Высунул я в дыру нос и гаркнул страшным голосом:
— Вы что?! мать вашу так да разэдак! Совсем офонарели! А ну выпустите меня сей же час!
Вижу сквозь дыру, как толпа кинулась врассыпную. Музыканты (с музыкой хоронили, гады!) тоже рванули, теряя на ходу свои дудки и барабаны. Только Петруков один остался, это его, стервеца, страхом парализовало. Он от испуга портфель свой неразлучный в могилу уронил и в штаны сходил, правда, по легкому… Матильда захохотала тонко и визгливо, забрасывая назад голову. Лапников смотрел на нее недовольно, ждал пока она выдохнется.
— Мне, между прочим, не до смеха было, — обиженно сказал он.
— Ты можешь себе представить — до того все было натурально: и доски эти корявые, и материя… Вот прямо сейчас ощущаю, как я рву ее… Палец еще занозил, до сих пор ноет… Ты ведь знаешь, какие гробы у нас делают. Даже построгать толком не могут… Лапников посмотрел на руку и обомлел.
— Мистика… — прошептал он одними губами.
Из пальца торчала заноза.
Ну, в общем-то, ничего страшного я у вас не нахожу, — сказал доктор Клюквинд, вынимая из ушей слуховые трубочки стетоскопа.
— Сердце для вашего возраста более менее в норме, меньше курите… Нуте-ка, позвольте еще раз взгляну… Доктор Клюквинд оттянул веки пациента, заглянул ему в зеркало души. Проверил, как сужается зрачок под действием света. Потом постучал молотком под коленку.
Лапников механически жевал бутерброд и так же механически прихлебывал ароматный обжигающий напиток, не ощущая вкуса ни того, ни другого.
— Лёнчик, что с тобой сегодня? — спросила его жена Матильда, женщина средних лет, худая, с тонкими ногами и тонкими губами.
— У тебя такой потерянный вид. Ты, по-моему, нездоров… Она сидела напротив мужа, одетая в черное японское кимоно, расшитое изворотливыми драконами с золотыми усами. Кофе пила мелкими глотками, грациозно отставив мизинец в сторону.
Лапников хотел было отмолчаться, но, зная настырный характер супруги, ответил, задумчиво глядя на мореную дубовость стола:
— Понимаешь, сегодня меня хотели похоронить… Матильда прыснула, разбрызгивая кофе, словно увлажняла проглаживаемое белье, но чашку из дорогого сервиза все же сумела удержать.
— Ты что, бредишь? — кашляя, просипела она.
Лапников молча утер забрызганное лицо полотенцем и закурил сигарету.
— Успокойся, — ответил он, выпуская дым через волосатые ноздри, — это сон мне такой привиделся. Снится мне, будто проснулся я оттого, что кто-то у самого моего уха забивает гвозди. С таким грохотом вколачивает он эти гвозди, аж в голове гудит… Матильда облегченно перевела дух и с интересом уставилась на мужа: она любила, когда заводили разговор о снах и гаданиях. И сама любила рассказывать. Вот вчера ей приснилось, будто карман её платья — это аквариум, и там плавают золотые рыбки. Матильда кормит их, приговаривая: «ципа-ципа-ципа». К чему бы это?
Лапникова обычно сновидения не баловали. Он ложился и проваливался в темный колодец без времени. И вот теперь ему внезапно приснился сон, и Матильде было ужасно любопытно узнать, что же это могло присниться ее Лапникову.
— Открываю я глаза, — продолжал Лапников, — и обнаруживаю себя в каком-то красноватом полумраке. Перед глазами, вот так — он поднес ладони к лицу, — доски… со всех сторон… неструганные… Солнце просвечивает сквозь щели, и я вижу, что доски эти снаружи покрыты или обтянуты красным материалом. Вот, думаю, почему все красно… Вновь загрохотал молоток. Смотрю: участок одной из досок вспучился и оттуда толчками полез гвоздь. А рядом кто-то говорит. И говорит так, будто что-то держит во рту. Гвозди, наверное, держит. Вынимает изо рта по одному, заколачивает их и говорит: «Осиротели вы тепереча без начальника-то вашего»… А кто-то ему отвечает, жутко знакомым голосом: «Се ля ви, как говорят американцы: хочешь жить — учись стрелять. Потеряешь нюх, не впишешься в очередной крутой поворот жизни — и сыграешь в ящик».
Что ж это такое, думаю я, про какого это начальника они толкуют, и где, в конце концов, я нахожусь?! Шевельнул я рукой, что-то зашуршало, пригляделся — цветы. Искусственные. И тут меня словно током долбануло: «Я в гробу!» «И голос того, кто говорил«се ля ви» и прочую гадость, я узнал. Это Петруков был, мой зам. А начальник, которого они хоронят, стало быть, — я!
— Ах вы, души подлые! — думаю.
— Липовый отчет вам в глотку! Своего начальника живьем хотите закопать! Р-р-разнесу!
Двинул я ладонью по доске и выломал ее. Затрещала материя, разрываясь… Высунул я в дыру нос и гаркнул страшным голосом:
— Вы что?! мать вашу так да разэдак! Совсем офонарели! А ну выпустите меня сей же час!
Вижу сквозь дыру, как толпа кинулась врассыпную. Музыканты (с музыкой хоронили, гады!) тоже рванули, теряя на ходу свои дудки и барабаны. Только Петруков один остался, это его, стервеца, страхом парализовало. Он от испуга портфель свой неразлучный в могилу уронил и в штаны сходил, правда, по легкому… Матильда захохотала тонко и визгливо, забрасывая назад голову. Лапников смотрел на нее недовольно, ждал пока она выдохнется.
— Мне, между прочим, не до смеха было, — обиженно сказал он.
— Ты можешь себе представить — до того все было натурально: и доски эти корявые, и материя… Вот прямо сейчас ощущаю, как я рву ее… Палец еще занозил, до сих пор ноет… Ты ведь знаешь, какие гробы у нас делают. Даже построгать толком не могут… Лапников посмотрел на руку и обомлел.
— Мистика… — прошептал он одними губами.
Из пальца торчала заноза.
Ну, в общем-то, ничего страшного я у вас не нахожу, — сказал доктор Клюквинд, вынимая из ушей слуховые трубочки стетоскопа.
— Сердце для вашего возраста более менее в норме, меньше курите… Нуте-ка, позвольте еще раз взгляну… Доктор Клюквинд оттянул веки пациента, заглянул ему в зеркало души. Проверил, как сужается зрачок под действием света. Потом постучал молотком под коленку.
Страница 1 из 4
