Очнувшись, он обнаружил себя лежащим под городской стеной, давящей своей громадной тенью на истерзанную временем землю. Бледный диск солнца нехотя выполз из-под линии горизонта и застыл, зависши над ним. Было очень холодно, и жалкие лохмотья, местам прикрывающие его продрогшее тело, покрылись жестким инеем…
Добавить в моё избранное
13 мин, 49 сек 19824
Его ноги почти свисали в окружающий город ров с остатками гниющей воды и плавающими в ней отбросами. Он страшно хотел пить, внутри все горело, а язык, занявший теперь весь рот, никак не отлеплялся от неба. Когда он пил в последний раз? Он не помнил. Молодой человек окинул взглядом окрестность, насколько повернулась его голова… Где он? Он не помнил… Страшная правда эхом отдалась в мозгу: он не помнил где он, не знал, почему и как он здесь оказался, и он не помнил — кто он! Ужас с силой сжал его сердце в своей отвратительной скользкой лапе, и его примерзшее к стене тело забило мелкой дрожью. Лихорадочно закружившиеся мысли стали бешено стучать в двери и окна уснувшей памяти. «Я нищий… Я живу на улице… Нет, нет, я чувствую, это не я… Меня ограбили? Да… Да… меня ограбили и бросили здесь! Но кто? И что я делал в этом месте? И кому пришло бы в голову тащить меня сюда… И зачем им понадобилась надевать на меня… это! А откуда я шел?».
Мысли становились все мрачнее: «Есть ли на свете кто-то, кто знает меня? Я живу в этом городе? Какой сейчас год?»… Он неподвижно сидел, вытаращив глаза от ужаса перед неизвестностью и, казалось, застыл навечно: пробегающий мимо грязный мальчишка для проверки пнул его ногой.
— Эй ты, убогий урод, сдох что ли? — противным голосом насмехался над ним оборванец, методично с силой подпихивая под его ребра носок своего драного ботинка.
— Убирайся к черту, ты портишь мне вид на город! Эй, Жак, дохлая рыба, проваливай!
Не дождавшись никакой реакции, мальчик приподнял большой камень, захохотал и, убегая, бросил его в голову ничего не понимающего молодого человека. Камень гулко просвистел по касательной, оставив свисать с брови и виска кожу и стекать по правой щеке кровь. Несчастный завопил, но мир услышал лишь глухое мычание: опухший от жажды, ставший ватным рот не пропускал ни звука, слезы градом хлынули из заплывающего глаза: «За что? За что!».
Прошло немало времени, прежде чем Жак, смирившись с открывшейся истиной его плачевного положения, решил подняться. «Пусть будет» Жак«, — подумал он, — все лучше, чем» Никто«. Он осмотрелся.»
Мрачные высокие стены ограждали внутреннее пространство от наполненного красками мира. Низина, в которой стоял город, была окружена кольцом величественных гор, дышащих серебристым от инея утром. По долине блестящей змейкой извивалась речушка, выбегающая из расщелины в скале и прячущаяся затем в лесной чаще скалистого предгорья. Ленивое солнце так и не поднялось выше. «А мне показалось, что прошло уже много часов»…, — он вытер кровь, заливающую лицо, оторвал кусок от покрывающих его лохмотьев и прижал к ране. Жак не знал, что скрывается за плотным кольцом гор, и после некоторого замешательства решил пойти в нависающий над ним серыми стенами город, — вдруг его кто узнает, и, в конце концов, там есть люди (тут он вспомнил мальчика и решил не думать, какие люди скрываются за этими стенами). Сгорая от стыда от своего вида, он обогнул стену и подошел к воротам… ему чем-то не нравилось это место, но тянуло туда, как будто это было единственное место на земле.
Решетку уже подняли, и открытый рот города приготовился проглотить Жака, неуверенно топчущегося перед воротами. Он вошел… Удивительно узкая улочка, предлагающая углубиться в дебри тесно прижатых друг к другу домов, была пуста, безмолвна и безлюдна. «Слишком рано», — подумал он, ступив в тень домов. Город был мертв: двери и ставни на всех окнах были наглухо закрыты, ни куры, ни крысы не путались под ногами, не грелись у костров нищие … Жак, напуганный окружающей тишиной, голодом, жаждой и отсутствием своего прошлого, как призрак протискивался по улицам, которые, к его изумлению, оказались очень короткими. Стена — центр — стена… Пока он задавал себе вопрос, где бывают такие маленькие города, небо затянуло черными тучами, отчего оно, казалось, прижалось к земле. От Бога до Дьявола сверкнула стрела молнии, осветив призрачным голубым сиянием ставший вдруг ненавистным город, и глухая стена ледяного дождя окружила дрожащего Жака. Он подставил открытый иссохший рот к струям воды и заорал от боли: тысячи молний обожгли его… Скрыться было некуда. Он метался и рычал, как раненый загнанный зверь, уворачиваясь от синих всполохов, пронзающих землю, плывшую теперь под его ногами грязным потоком… Гроза внезапно прекратилась, только дождь ледяными иглами продолжал жалить. Такого холода он никогда не испытывал. Это он точно помнил… Глаза Жака судорожно забегали в поисках хоть самого жалкого укрытия, но его не было. Архитектор города словно отомстил за что-то его жителям — стены домов были будто срезаны ножом: верхний этаж не нависал над нижним, а крыши не выступали и на палец… И только дождь… Капли дождя огромной армией чеканили шаг по городу.
Вдруг, сквозь этот марш, ему почудились быстрые нервные шаги, отбивающие другой ритм. Внезапно из стены ливня кто-то выскочил и что-то заорал, цепляясь за руки насмерть перепуганного Жака, который не понимал, что кричал безумный.
Мысли становились все мрачнее: «Есть ли на свете кто-то, кто знает меня? Я живу в этом городе? Какой сейчас год?»… Он неподвижно сидел, вытаращив глаза от ужаса перед неизвестностью и, казалось, застыл навечно: пробегающий мимо грязный мальчишка для проверки пнул его ногой.
— Эй ты, убогий урод, сдох что ли? — противным голосом насмехался над ним оборванец, методично с силой подпихивая под его ребра носок своего драного ботинка.
— Убирайся к черту, ты портишь мне вид на город! Эй, Жак, дохлая рыба, проваливай!
Не дождавшись никакой реакции, мальчик приподнял большой камень, захохотал и, убегая, бросил его в голову ничего не понимающего молодого человека. Камень гулко просвистел по касательной, оставив свисать с брови и виска кожу и стекать по правой щеке кровь. Несчастный завопил, но мир услышал лишь глухое мычание: опухший от жажды, ставший ватным рот не пропускал ни звука, слезы градом хлынули из заплывающего глаза: «За что? За что!».
Прошло немало времени, прежде чем Жак, смирившись с открывшейся истиной его плачевного положения, решил подняться. «Пусть будет» Жак«, — подумал он, — все лучше, чем» Никто«. Он осмотрелся.»
Мрачные высокие стены ограждали внутреннее пространство от наполненного красками мира. Низина, в которой стоял город, была окружена кольцом величественных гор, дышащих серебристым от инея утром. По долине блестящей змейкой извивалась речушка, выбегающая из расщелины в скале и прячущаяся затем в лесной чаще скалистого предгорья. Ленивое солнце так и не поднялось выше. «А мне показалось, что прошло уже много часов»…, — он вытер кровь, заливающую лицо, оторвал кусок от покрывающих его лохмотьев и прижал к ране. Жак не знал, что скрывается за плотным кольцом гор, и после некоторого замешательства решил пойти в нависающий над ним серыми стенами город, — вдруг его кто узнает, и, в конце концов, там есть люди (тут он вспомнил мальчика и решил не думать, какие люди скрываются за этими стенами). Сгорая от стыда от своего вида, он обогнул стену и подошел к воротам… ему чем-то не нравилось это место, но тянуло туда, как будто это было единственное место на земле.
Решетку уже подняли, и открытый рот города приготовился проглотить Жака, неуверенно топчущегося перед воротами. Он вошел… Удивительно узкая улочка, предлагающая углубиться в дебри тесно прижатых друг к другу домов, была пуста, безмолвна и безлюдна. «Слишком рано», — подумал он, ступив в тень домов. Город был мертв: двери и ставни на всех окнах были наглухо закрыты, ни куры, ни крысы не путались под ногами, не грелись у костров нищие … Жак, напуганный окружающей тишиной, голодом, жаждой и отсутствием своего прошлого, как призрак протискивался по улицам, которые, к его изумлению, оказались очень короткими. Стена — центр — стена… Пока он задавал себе вопрос, где бывают такие маленькие города, небо затянуло черными тучами, отчего оно, казалось, прижалось к земле. От Бога до Дьявола сверкнула стрела молнии, осветив призрачным голубым сиянием ставший вдруг ненавистным город, и глухая стена ледяного дождя окружила дрожащего Жака. Он подставил открытый иссохший рот к струям воды и заорал от боли: тысячи молний обожгли его… Скрыться было некуда. Он метался и рычал, как раненый загнанный зверь, уворачиваясь от синих всполохов, пронзающих землю, плывшую теперь под его ногами грязным потоком… Гроза внезапно прекратилась, только дождь ледяными иглами продолжал жалить. Такого холода он никогда не испытывал. Это он точно помнил… Глаза Жака судорожно забегали в поисках хоть самого жалкого укрытия, но его не было. Архитектор города словно отомстил за что-то его жителям — стены домов были будто срезаны ножом: верхний этаж не нависал над нижним, а крыши не выступали и на палец… И только дождь… Капли дождя огромной армией чеканили шаг по городу.
Вдруг, сквозь этот марш, ему почудились быстрые нервные шаги, отбивающие другой ритм. Внезапно из стены ливня кто-то выскочил и что-то заорал, цепляясь за руки насмерть перепуганного Жака, который не понимал, что кричал безумный.
Страница 1 из 4
