Сверкающие всадники

Сумасшедший старик со склоченными длинными волосами, в развевающихся в ураганном ветру лохмотьях, не докричавшись до Жака, испуганно обернулся в дождь и пустился с диким воем вперед, не разбирая дороги. Чуть оправившись от шока, Жак кинулся вслед старику, он догнал его, когда безумный голыми руками, лихорадочно отдирал доски, прибитые крест накрест и закрывающие какой-то вход. Жак, ничего не понимая, включился в этот бешеный ритм и, ломая ногти, стал помогать освобождать дверь. А в шуме дождя приближались странные звуки… Старик втолкнул юношу во внутрь, прижал его к полу и зажал рот. Снаружи послышался лязг подков (четырех лошадей, безошибочно определил Жак), потом странная леденящая душу речь и мерный стук тяжелого молотка, заколачивающего дверь.

Когда все, кроме дождя, стихло, перепуганный Жак попытался оглядеться: он прижимался к мокрому глиняному полу темной и абсолютно пустой, если не считать еле угадываемых разбросанных по всему помещению человеческих костей, комнаты. … И в этой черной тишине послышался напоминающий нечто жуткое звук. Жака, внезапно осознавшего, что это был за звук, стало трясти — старик, мурча от удовольствия, жадно грыз кость… Из обморока его вывели страшные слова безумца, чуть было опять не затянувшие его в забытье.

— Редко попадается дверь с лакомством, — верещал довольный старик, протягивая юноше ребро. Увидев, что юноша вот-вот опять его покинет, он, подтирая слюни, стекающие из беззубого рта, сказал:

— Меня зовут Роберт, а ты кто?

— Не знаю… Зови меня Жак, — теперь юноша, осматривая старика, гадал, справится ли он с безумцем.

— А, — засмеялся как-то по-доброму и по-человечески людоед, — мальчишка за городом!?… Жак вздрогнул:

— Откуда ты знаешь?

— Я все знаю, — подмигнул старик и отбросил кость.

— Тогда скажи мне, — робко начал Жак, — где я и… прости, а какой сейчас год?

— 1148 от Рождества Христова, — отчеканил Роберт, а потом, задумчиво дуя на окровавленные в сражении с досками пальцы, произнес:

— Я не знаю, где мы… Он перехватил несчастный взгляд Жака и продолжил:

— Последнее, что я помнил, пока не очнулся, промерзший как бездомный пес под проливным дождем … кстати, похоже начался сезон дождей…, — перебил он сам себя, — так вот последнее, что я помню — это как мы вспарывали животы этим богатеньким зажравшимся свиньям!

Старик разошелся. Кровавые воспоминания, казалось, согревали его черную душу. Роберт с воодушевлением рассказывал о лесном братстве, об их засадах и о том, как трусливо дрожали и умоляли оставить им жалкие жизни эти «толстопузые»… Жак почти не слушал безумную исповедь, в его мозгу до сих пор отдавались эхом звуки копыт и молотка. Он прервал полет разбойника в прошлое:

— От кого мы прячемся?

Дрожь сотрясла старое тело, улыбка тут же сошла с дряблого лица — он как-то сразу почернел:

— От четырех сверкающих всадников — стражей этого города.

Жаку очень не понравился ответ старика: он напугал его.

— Четыре? Как всадников апокалипсиса… А почему сверкающих? — спросил он шепотом.

— Они появляются подобно вспышке молний, и их доспехи сверкают как сами молнии… Их кони, разрази их гром, подкованы чем-то, что издает скрежещущий звук и сыплет из-под копыт голубыми искрами… На всадниках и их лошадях надеты жуткие маски истлевающей плоти… у них горящие глаза… Они охотятся на тех, кто не спрятался, кто не успел… — Роберта трясло.

— Почему тогда они не вытащили нас отсюда, а заколотили дверь?

— Они играют с нами, им доставляет удовольствие наш ужас… они любят играть, и они… не любят открытых дверей, они всегда объезжают город и колотят… колотят… Жак вжался в стену, его нога дернулась и скользнула по валявшемуся скелету, — тот с шумом рассыпался. Юноша в ужасе уставился на кости — кто был этот человек, не вышедший из этих дверей и почему он не вышел… — А где все люди?

— Прячутся, — отрезал старик и замолчал.

Три дня, которые растянулись в вечность, они провели на груде костей, прислушиваясь к мерному шуму дождя, топоту несущих смерть всадников, стуку молотков… Мучимые жаждой, они лизали влажные стены. Жак от голода не мог пошевелиться, а Роберт шарил в темноте в надежде найти еще не обглоданный мосол, наставляя при этом юношу: «Побудешь здесь с мое, не будешь брезговать угощением»… В полузабытьи Жак мучился мыслями о сверкающих всадниках, лица которых он не хотел себе представлять, и злился, что не может вспомнить ничего, что могло бы хоть на секунду отвлечь его. Сквозь этот мрачный полусон пробивался монолог старика:

— Я думаю, этот город захватили мавры. А уцелевшие после резни христиане попрятались кто куда, а эти нелюди поскрывали свои гнусные рожи под масками и издеваются… и выжидают, кто высунется… и… Господи, не дай попасть им в лапы! … Я слышал крики тех, кто не спрятался… Прежде я и не знал, что человек может издавать такие звуки…