Очнувшись, он обнаружил себя лежащим под городской стеной, давящей своей громадной тенью на истерзанную временем землю. Бледный диск солнца нехотя выполз из-под линии горизонта и застыл, зависши над ним. Было очень холодно, и жалкие лохмотья, местам прикрывающие его продрогшее тело, покрылись жестким инеем…
Добавить в моё избранное
13 мин, 49 сек 19826
Когда Жак проснулся, Роберта не было! Юноша, ползая на четвереньках, начал лихорадочно ощупывать помещение — ничего! Как испарился. Вдруг он наткнулся на провал под стеной. «Лаз! ах ты, старая свинья!», — он вспомнил, как, засыпая, слышал слова безумца о том, что здесь прячутся по одиночке. Полоумный старик бросил его!
Жак пропихнул руку в лаз и наткнулся на ногу уползающего Роберта.
— Ага, не уйдешь, — издал он победный крик и потянул за ногу… За коленом старик «заканчивался»… Не известно, сколько еще дней медленно теряющий рассудок от одурманивающего ужаса перед неизвестностью и мучительными догадками, во что же играют переодетые мавры с найденными христианами, Жак лежал под собранной им кучей костей, скрываясь в пахнущих могилой останках «неспрятавшихся». В минуты, когда сознание возвращалось к нему, юноша плакал о том, как глупо закончить свои дни вот так: в полной темноте, в грязи, накрытым саваном из мертвецов в самим себе приготовленном склепе, когда уничтожающий страх пожирает твой мозг, безумным… Умереть, так и не вспомнив, кто ты и какая бывает жизнь, когда видишь солнце и не слышишь лязг подков.
Он пришел в себя, услышав скрежет когтей по двери. Предательский страх сыграл с ним скверную шутку — неконтролируемая дрожь тела заставила дребезжать сложенный над ним курган костей и громкий стук зубов, который он пытался заглушить, крепко сжав челюсти ладонями, гулко раздавался в пустой могиле. Единственное, о чем он теперь страстно желал — это умереть. Его разум не справлялся больше с терзающим и расчленяющим его «я» ужасом, он хотел, что бы все это закончилось… и закончилось быстрее. Он взмолил:
— Господи, дай мне умереть, умоляю!
Скрежет… все яростнее… хруст отломленной доски… дождь… опять скрежет… приближающаяся сквозь дробь дождя железная поступь коней… четырех … вторая доска… железный лязг копыт у двери… душераздирающий крик… «Боже, неужели это крик человека? Господи»…… свистящее хлюпанье волочащегося по грязи тела… крик… «Господи, что это… что это»…… молоток… стук… Он потерял сознание. Во сне ему привиделся Роберт, смертельно измученный болью, с оторванными членами. Он валялся в грязи под черным небом, и над ним летали молнии… нет, не молнии, то были склоненные над несчастным зловещие всадники. Старик кричал: «Ты должен вспомнить, кто ты… вспомни… вспомни»…. Всадники обернулись… Жак просто выскочил из забытья. Ужас будет преследовать его и во сне — он никогда не найдет покоя… Если… если только не выберется из этого города! Он с радостью погибнет, переходя через горы, под светом дня, ощущая прикосновение ветра… Через лаз, обнаруженный Робертом, юноша вылез в темноту под обжигающий холодом ливень. «Проклятый дождь, — подумал он, — из-за него услышишь всадников только, когда они будут уже слишком близко». Жак не мог решиться отойти от своего убежища, он словно прилип к серой стене. Он судорожно вспоминал, в какой стороне были ворота, и возненавидел себя за то, что долго бродил, разинув рот, по городу, не удосужившись запомнить, откуда пришел. Хотя, разве он мог тогда знать… Дождь плотно заполнил целый мир, и, протянув вперед руку, Жак с горечью обнаружил, что с трудом видит кончики своих пальцев: «Господи, милосердный, как же я найду дорогу?».
Прячась от еще невидимого и неизвестного ему кого-то, он стал по стене продвигаться вперед, до боли в ушах прислушиваясь к мерному торопливому ритму дождя. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда сквозь непроглядную пелену он увидел или подумал, что увидел, церковь. Задыхаясь от нахлынувшей волны надежды, он подумал: «Если они не разрушили храм, значит, там можно укрыться… Там есть люди, если люди вообще остались, то они там»…. Он решительно оторвал ладони от стены и побежал… Стук его сердца перегонял его шаги, которые отдавались по всем улицам проклятого города громким, как звук огромного колокола, эхом. Когда спасительный образ уже вырастал над ним своей громадой, к шуму дождя и звуку его шагов примешался сначала еле различимый, а затем нарастающий с необыкновенной скоростью и мощью топот неизвестной смерти… Жак стал спотыкаться, теряя сознание, но пытался бежать. Он хотел кричать, но не мог — дар речи покинул его. Тело не слушалось его. Но он двигался к заветному образу, помогая руками переставлять вдруг отказавшую ногу. Он упал… он полз… Церковь уже совсем близко… И топот рядом… Он ни за что не обернется, ни за что! Жак знал, если он увидит это… Ужасающий лязг неожиданно стал затихать, тая в каплях дождя, и внезапно смолк.
Жак, лежа в грязной луже, плакал и смеялся — перед ним высился храм, а в нем… пели! И это был не страшный язык всадников, это была латынь! Он никогда не осознавал, какие же это божественные звуки, отрывающие тебя от боли греховной земли и поднимающие до небес!
Не найдя сил встать, юноша пополз к ступеням храма. Но, как только он дотронулся рукой до булыжников, выложенных на дороге к церкви, увидел то, что было ужаснее самих всадников, то, что не мог представить себе в самых страшных картинах, рисуемых его воспаленным мозгом…
Жак пропихнул руку в лаз и наткнулся на ногу уползающего Роберта.
— Ага, не уйдешь, — издал он победный крик и потянул за ногу… За коленом старик «заканчивался»… Не известно, сколько еще дней медленно теряющий рассудок от одурманивающего ужаса перед неизвестностью и мучительными догадками, во что же играют переодетые мавры с найденными христианами, Жак лежал под собранной им кучей костей, скрываясь в пахнущих могилой останках «неспрятавшихся». В минуты, когда сознание возвращалось к нему, юноша плакал о том, как глупо закончить свои дни вот так: в полной темноте, в грязи, накрытым саваном из мертвецов в самим себе приготовленном склепе, когда уничтожающий страх пожирает твой мозг, безумным… Умереть, так и не вспомнив, кто ты и какая бывает жизнь, когда видишь солнце и не слышишь лязг подков.
Он пришел в себя, услышав скрежет когтей по двери. Предательский страх сыграл с ним скверную шутку — неконтролируемая дрожь тела заставила дребезжать сложенный над ним курган костей и громкий стук зубов, который он пытался заглушить, крепко сжав челюсти ладонями, гулко раздавался в пустой могиле. Единственное, о чем он теперь страстно желал — это умереть. Его разум не справлялся больше с терзающим и расчленяющим его «я» ужасом, он хотел, что бы все это закончилось… и закончилось быстрее. Он взмолил:
— Господи, дай мне умереть, умоляю!
Скрежет… все яростнее… хруст отломленной доски… дождь… опять скрежет… приближающаяся сквозь дробь дождя железная поступь коней… четырех … вторая доска… железный лязг копыт у двери… душераздирающий крик… «Боже, неужели это крик человека? Господи»…… свистящее хлюпанье волочащегося по грязи тела… крик… «Господи, что это… что это»…… молоток… стук… Он потерял сознание. Во сне ему привиделся Роберт, смертельно измученный болью, с оторванными членами. Он валялся в грязи под черным небом, и над ним летали молнии… нет, не молнии, то были склоненные над несчастным зловещие всадники. Старик кричал: «Ты должен вспомнить, кто ты… вспомни… вспомни»…. Всадники обернулись… Жак просто выскочил из забытья. Ужас будет преследовать его и во сне — он никогда не найдет покоя… Если… если только не выберется из этого города! Он с радостью погибнет, переходя через горы, под светом дня, ощущая прикосновение ветра… Через лаз, обнаруженный Робертом, юноша вылез в темноту под обжигающий холодом ливень. «Проклятый дождь, — подумал он, — из-за него услышишь всадников только, когда они будут уже слишком близко». Жак не мог решиться отойти от своего убежища, он словно прилип к серой стене. Он судорожно вспоминал, в какой стороне были ворота, и возненавидел себя за то, что долго бродил, разинув рот, по городу, не удосужившись запомнить, откуда пришел. Хотя, разве он мог тогда знать… Дождь плотно заполнил целый мир, и, протянув вперед руку, Жак с горечью обнаружил, что с трудом видит кончики своих пальцев: «Господи, милосердный, как же я найду дорогу?».
Прячась от еще невидимого и неизвестного ему кого-то, он стал по стене продвигаться вперед, до боли в ушах прислушиваясь к мерному торопливому ритму дождя. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда сквозь непроглядную пелену он увидел или подумал, что увидел, церковь. Задыхаясь от нахлынувшей волны надежды, он подумал: «Если они не разрушили храм, значит, там можно укрыться… Там есть люди, если люди вообще остались, то они там»…. Он решительно оторвал ладони от стены и побежал… Стук его сердца перегонял его шаги, которые отдавались по всем улицам проклятого города громким, как звук огромного колокола, эхом. Когда спасительный образ уже вырастал над ним своей громадой, к шуму дождя и звуку его шагов примешался сначала еле различимый, а затем нарастающий с необыкновенной скоростью и мощью топот неизвестной смерти… Жак стал спотыкаться, теряя сознание, но пытался бежать. Он хотел кричать, но не мог — дар речи покинул его. Тело не слушалось его. Но он двигался к заветному образу, помогая руками переставлять вдруг отказавшую ногу. Он упал… он полз… Церковь уже совсем близко… И топот рядом… Он ни за что не обернется, ни за что! Жак знал, если он увидит это… Ужасающий лязг неожиданно стал затихать, тая в каплях дождя, и внезапно смолк.
Жак, лежа в грязной луже, плакал и смеялся — перед ним высился храм, а в нем… пели! И это был не страшный язык всадников, это была латынь! Он никогда не осознавал, какие же это божественные звуки, отрывающие тебя от боли греховной земли и поднимающие до небес!
Не найдя сил встать, юноша пополз к ступеням храма. Но, как только он дотронулся рукой до булыжников, выложенных на дороге к церкви, увидел то, что было ужаснее самих всадников, то, что не мог представить себе в самых страшных картинах, рисуемых его воспаленным мозгом…
Страница 3 из 4
