Радио в соседней комнате внезапно смолкло — это означало, что мать легла спать. Она всегда ложилась не позднее одиннадцати — страшно уставала за день, простаивая целый день на ногах за прилавком. Но именно эта работа и позволяла их семье из двух человек жить пусть и не роскошно, но вполне сносно. Марина же нигде не работала, институт тоже бросила, а все по причине слабого здоровья.
Добавить в моё избранное
14 мин, 27 сек 10280
Преодолевая слабость во всем теле, она идет к телефону и набирает номер. Двенадцать… Надо что-то делать: сначала умыться, потом убрать постель, что-то приготовить. Да и к матери надо бы сходить, больница-то рядом. Но проходит еще часа два, прежде, чем она может начать что-то делать. День проходит кое-как. Мать она так и не увидела, лишь получила в обмен на передачу длинную и сумбурную записку. И все же эта вылазка из дома принесла ей облегчение. Несмотря на плохую погоду, она была на улице не одна. Рядом с ней спешили, говорили, смеялись люди. Реальные люди в реальном мире.»
Домой она вернулась, когда окончательно продрогла. Приближался вечер, и с каждым его шагом приближалась уверенность, что это был не только сон. Иначе откуда эта тревога в сердце? Еще раньше врачи упрекали ее в излишней мнительности, а мать… Мать говорила, что у Марины прекрасная интуиция. Марина больше верила матери… А если так — то ей действительно угрожает опасность. И, как бы в подтверждение ее мыслей, за окном, в наступающей ночной тишине, раздался жуткий звук, заставивший ее похолодеть. Это был собачий вой. И, странно, но этот вой придал ей силы.
Она закрыла дверь на все замки, достала с полки книги, начиная с практической магии и заканчивая христианскими брошюрами. Ей предстояла борьба. Борьба с той опасностью, которая неотвратимо приближалась к ней… Когда вновь пущенные часы пробили двенадцать, Марина уже лежала в постели, спрятавшись с головой под одеяло. Одеяло было ватное, оно плохо пропускало звуки, и все же Марина слышала каждый шорох, доносившийся извне, настолько обострен был ее слух. Но то, что вскоре поразило ее, и от чего замерло сердце, было уже не шорохом. Нет! Там, внизу, на лестнице, она ясно различила звук тяжелых шагов. Эти глухие, грозные звуки, неотвратимо, как судьба, шаг за шагом приближались все ближе и ближе. Вот они на миг замерли совсем близко, где-то на площадке между третьим и четвертым этажом… Если так, то осталось десять, от силы тринадцать шагов… Топ-топ… раз, два, медленно и глухо, так же бьется и ее сердце в такт этим шагам… десять, одиннадцать… «Ну, иди же, иди дальше», — молит про себя Марина. Но нет. Два последних, тяжелых шага, и она ясно услышала, как задергалась ручка входной двери. Потом дверь слабо скрипнула, как вздохнула, и те же размеренные шаги, слегка смягченные ковром, приблизились к ее кровати. Ее сердце еще колотилось некоторое время, но измученный разум, перешагнув все допустимые границы ужаса, разорвался на тысячу кусков в тот миг, когда холодные руки сжали ее горло… Спустя день, весь дом был потрясен этой смертью. Мать Марины, не имея от дочери известий, и не сумев дозвониться, слыша без конца в трубке длинные гудки, сбежала из больницы. Были подняты на ноги все: начиная с участкового и заканчивая знакомыми и соседями. Когда же слесарю, вызванному из РЭУ, удалось, наконец, взломать дверь — глазам присутствующих открылось совершенно невообразимое зрелище. Вся входная дверь была исписана какими-то странными иероглифами вперемешку с крестами. Кресты же украшали и дверь, ведущую в комнату дочери. Кровать была обведена то ли мелом, то ли мукой. А на кровати лежала Марина… В ее раскрытых глазах и чертах посиневшего лица застыл неизъяснимый ужас, а ее руки изо всех сил сжимали горло. Сжимали так крепко, что не хватило сил разомкнуть их… А в это время в доме напротив, на шестом этаже, молодой художник абстракционист, очень худой и бледный, расписывал багровые стены… впрочем, что он хотел изобразить, о том было ведомо лишь ему… В кругу своих знакомых он слыл большим оригиналом, и делал все для того, чтобы поддерживать это мнение…
Домой она вернулась, когда окончательно продрогла. Приближался вечер, и с каждым его шагом приближалась уверенность, что это был не только сон. Иначе откуда эта тревога в сердце? Еще раньше врачи упрекали ее в излишней мнительности, а мать… Мать говорила, что у Марины прекрасная интуиция. Марина больше верила матери… А если так — то ей действительно угрожает опасность. И, как бы в подтверждение ее мыслей, за окном, в наступающей ночной тишине, раздался жуткий звук, заставивший ее похолодеть. Это был собачий вой. И, странно, но этот вой придал ей силы.
Она закрыла дверь на все замки, достала с полки книги, начиная с практической магии и заканчивая христианскими брошюрами. Ей предстояла борьба. Борьба с той опасностью, которая неотвратимо приближалась к ней… Когда вновь пущенные часы пробили двенадцать, Марина уже лежала в постели, спрятавшись с головой под одеяло. Одеяло было ватное, оно плохо пропускало звуки, и все же Марина слышала каждый шорох, доносившийся извне, настолько обострен был ее слух. Но то, что вскоре поразило ее, и от чего замерло сердце, было уже не шорохом. Нет! Там, внизу, на лестнице, она ясно различила звук тяжелых шагов. Эти глухие, грозные звуки, неотвратимо, как судьба, шаг за шагом приближались все ближе и ближе. Вот они на миг замерли совсем близко, где-то на площадке между третьим и четвертым этажом… Если так, то осталось десять, от силы тринадцать шагов… Топ-топ… раз, два, медленно и глухо, так же бьется и ее сердце в такт этим шагам… десять, одиннадцать… «Ну, иди же, иди дальше», — молит про себя Марина. Но нет. Два последних, тяжелых шага, и она ясно услышала, как задергалась ручка входной двери. Потом дверь слабо скрипнула, как вздохнула, и те же размеренные шаги, слегка смягченные ковром, приблизились к ее кровати. Ее сердце еще колотилось некоторое время, но измученный разум, перешагнув все допустимые границы ужаса, разорвался на тысячу кусков в тот миг, когда холодные руки сжали ее горло… Спустя день, весь дом был потрясен этой смертью. Мать Марины, не имея от дочери известий, и не сумев дозвониться, слыша без конца в трубке длинные гудки, сбежала из больницы. Были подняты на ноги все: начиная с участкового и заканчивая знакомыми и соседями. Когда же слесарю, вызванному из РЭУ, удалось, наконец, взломать дверь — глазам присутствующих открылось совершенно невообразимое зрелище. Вся входная дверь была исписана какими-то странными иероглифами вперемешку с крестами. Кресты же украшали и дверь, ведущую в комнату дочери. Кровать была обведена то ли мелом, то ли мукой. А на кровати лежала Марина… В ее раскрытых глазах и чертах посиневшего лица застыл неизъяснимый ужас, а ее руки изо всех сил сжимали горло. Сжимали так крепко, что не хватило сил разомкнуть их… А в это время в доме напротив, на шестом этаже, молодой художник абстракционист, очень худой и бледный, расписывал багровые стены… впрочем, что он хотел изобразить, о том было ведомо лишь ему… В кругу своих знакомых он слыл большим оригиналом, и делал все для того, чтобы поддерживать это мнение…
Страница 4 из 4
