Радио в соседней комнате внезапно смолкло — это означало, что мать легла спать. Она всегда ложилась не позднее одиннадцати — страшно уставала за день, простаивая целый день на ногах за прилавком. Но именно эта работа и позволяла их семье из двух человек жить пусть и не роскошно, но вполне сносно. Марина же нигде не работала, институт тоже бросила, а все по причине слабого здоровья.
Добавить в моё избранное
14 мин, 27 сек 10279
Ее приход на время вывел Марину из оцепенения. А красочный рассказ о том, как ее мама всех напугала, внезапно схватившись руками за живот, дал ее мыслям другое направление. Впервые за день она испугалась за мать. Но. оставшись одна, она вновь почувствовала пробуждающийся страх. Он подкрадывался медленно, крадучись, осторожно стучал синеньким кулачком в сердце и мысли, и только и ждал, когда ему откроют дверь и скажут: «Войди!» Но если сердце Марины и забилось в такт его постукиванию, то немного отдохнувший разум еще сопротивлялся, ища спасения. Спасение было в том, чтобы не быть одной. Но, увы, слишком замкнуто она жила. Если у матери и были знакомые, хотя бы по работе, то Марина давно уже потеряла всех еще со школы. А если бы и были? Что она могла бы им сказать? Какую назвала бы причину? Я смертельно боюсь? Меня пугает странное окно напротив? Марина впервые поняла, как это страшно быть совсем одной.
За окном вечерело, и она заранее занавесила все окна, приняв твердое решение ни за что, как бы ее не тянуло, не подходить к ним, а постараться уснуть, как можно раньше. Покопавшись в шкафчике с лекарствами, она отыскала таблетки, которые ей когда-то выписывали от бессонницы. Проглотив одну, она немного подумала, как бы прислушиваясь к своим ощущениям. Ощущения были такими, что Марина поняла — одна таблетка с ними не справится, и, выпила еще одну. После чего, почему-то на цыпочках, прошла в комнату матери и легла на ее кровать, не сводя глаз с часов. Девять. Как бы в подтверждение этого в часах что-то заскрежетало, и они начали бить. Марина вздрогнула. Мысль о том, что часы могут разбудить ее именно в двенадцать — ужаснула. Но еще больше напугала догадка, что она вообще не сможет уснуть, а так и будет следить за стрелками. Поэтому она встала, опять на цыпочках подошла к часам и остановила маятник. В квартире воцарилась теперь уже полная тишина.
… Лифт то ли занят, то ли не работает, поэтому Марина поднимается пешком. Ноги идут сами помимо ее воли. Как она оказалась в этом чужом подъезде — она не помнит. Страшно тянет вниз, назад, но ноги продолжают ступенька за ступенькой вести ее все выше и выше. Пятый… шестой… теперь налево. «Что же я делаю?» — С ужасом бьется в обрывках сознания, — Господи, что же я здесь делаю?«Рука не слушается ее так же, как и ноги, и тянется к звонку. Он отзывается в ней набатом, кажется, что от его звона рухнет сейчас весь дом. Внезапно руки и ноги вновь обретают послушание и на какое-то время мирятся с мозгом. И Марина бежит, бежит прочь, но бежит так, как можно бегать лишь во сне, почти оставаясь на месте. И все же сейчас она управляет своим телом. Вот уже и пятый этаж. Напротив нее двери лифта. Она слышит, как за дверьми останавливается кабина. Кабина, судя по звуку, проехала совсем немного, всего лишь этаж. Так с какого же она этажа? С четвертого или с … ШЕСТОГО? Ноги ее преодолевают еще несколько ступенек вниз и замирают. В кабине что-то глухо стучит, двери с мягким шипением отползают в стороны, и из лифта на лестничную площадку медленно опускается, противореча закону всемирного тяготения, багровая крышка гроба. Теперь Марина бежит уже по-настоящему, как бегают преследуемые и наяву, вот только стук ее каблуков никак, ну, никак, не может заглушить страшного тяжелого стука за ее спиной. Сколько этажей осталось позади — двадцать, тридцать?… Она уже мчится какими-то коридорами, пустыми квартирами, всеми силами пытаясь вырваться из этого дома. Наконец ей это удается, и страшный подъезд позади. Вот и знакомый двор, а вот и ее подъезд. Она, спотыкаясь, бежит по ступенькам, боясь обернуться, слыша все тот же глухой стук за спиной. Может это совсем не ТО? Может это просто эхо ее шагов? Но, нет, лучше не оборачиваться, не смотреть… Вот и дверь квартиры, за ней спасение, но одна мысль все же не дает ей покоя.» Теперь он знает, где я живу, теперь он знает«… Дверь в комнату распахнута. Это ее комната, но вот посреди ее… Посреди ее комнаты стоит ТО, что лишает ее последних сил.» Это не для меня… не для меня«, — с отчаянной надеждой думает она, глядя на темно-багровый гроб, но что-то тяжелое толкает ее в спину, подтаскивает вперед, и, последнее что она видит — это шелковая белая обивка под руками и полоска света, постепенно уступающая место полной темноте… Как тяжело дышать… Руки царапают покрывало… Вместо крика из груди вырываются приглушенные хрипы… И, вдруг — свет, освобождение! Марина вскакивает, готовая вновь бежать, спасаться и… и тут только понимает, что это был сон. Она сидит на маминой кровати, на полу валяется одеяло. Тонкий белоснежный пододеяльник разорван в двух местах… И все же… Все же это был не только сон. Эта мысль не дает ей покоя. И еще одна…» Теперь он знает, где я живу«… Она подходит к окну, раздвигает шторы. За окном светло, правда не солнечно, как вчера, потому что снова идет дождь. Капли дождя глухо стучат о подоконник. Так же глухо, как и… Интересно, который сейчас час? Часы стоят. Марина даже не помнит, что вчера сама их остановила.
За окном вечерело, и она заранее занавесила все окна, приняв твердое решение ни за что, как бы ее не тянуло, не подходить к ним, а постараться уснуть, как можно раньше. Покопавшись в шкафчике с лекарствами, она отыскала таблетки, которые ей когда-то выписывали от бессонницы. Проглотив одну, она немного подумала, как бы прислушиваясь к своим ощущениям. Ощущения были такими, что Марина поняла — одна таблетка с ними не справится, и, выпила еще одну. После чего, почему-то на цыпочках, прошла в комнату матери и легла на ее кровать, не сводя глаз с часов. Девять. Как бы в подтверждение этого в часах что-то заскрежетало, и они начали бить. Марина вздрогнула. Мысль о том, что часы могут разбудить ее именно в двенадцать — ужаснула. Но еще больше напугала догадка, что она вообще не сможет уснуть, а так и будет следить за стрелками. Поэтому она встала, опять на цыпочках подошла к часам и остановила маятник. В квартире воцарилась теперь уже полная тишина.
… Лифт то ли занят, то ли не работает, поэтому Марина поднимается пешком. Ноги идут сами помимо ее воли. Как она оказалась в этом чужом подъезде — она не помнит. Страшно тянет вниз, назад, но ноги продолжают ступенька за ступенькой вести ее все выше и выше. Пятый… шестой… теперь налево. «Что же я делаю?» — С ужасом бьется в обрывках сознания, — Господи, что же я здесь делаю?«Рука не слушается ее так же, как и ноги, и тянется к звонку. Он отзывается в ней набатом, кажется, что от его звона рухнет сейчас весь дом. Внезапно руки и ноги вновь обретают послушание и на какое-то время мирятся с мозгом. И Марина бежит, бежит прочь, но бежит так, как можно бегать лишь во сне, почти оставаясь на месте. И все же сейчас она управляет своим телом. Вот уже и пятый этаж. Напротив нее двери лифта. Она слышит, как за дверьми останавливается кабина. Кабина, судя по звуку, проехала совсем немного, всего лишь этаж. Так с какого же она этажа? С четвертого или с … ШЕСТОГО? Ноги ее преодолевают еще несколько ступенек вниз и замирают. В кабине что-то глухо стучит, двери с мягким шипением отползают в стороны, и из лифта на лестничную площадку медленно опускается, противореча закону всемирного тяготения, багровая крышка гроба. Теперь Марина бежит уже по-настоящему, как бегают преследуемые и наяву, вот только стук ее каблуков никак, ну, никак, не может заглушить страшного тяжелого стука за ее спиной. Сколько этажей осталось позади — двадцать, тридцать?… Она уже мчится какими-то коридорами, пустыми квартирами, всеми силами пытаясь вырваться из этого дома. Наконец ей это удается, и страшный подъезд позади. Вот и знакомый двор, а вот и ее подъезд. Она, спотыкаясь, бежит по ступенькам, боясь обернуться, слыша все тот же глухой стук за спиной. Может это совсем не ТО? Может это просто эхо ее шагов? Но, нет, лучше не оборачиваться, не смотреть… Вот и дверь квартиры, за ней спасение, но одна мысль все же не дает ей покоя.» Теперь он знает, где я живу, теперь он знает«… Дверь в комнату распахнута. Это ее комната, но вот посреди ее… Посреди ее комнаты стоит ТО, что лишает ее последних сил.» Это не для меня… не для меня«, — с отчаянной надеждой думает она, глядя на темно-багровый гроб, но что-то тяжелое толкает ее в спину, подтаскивает вперед, и, последнее что она видит — это шелковая белая обивка под руками и полоска света, постепенно уступающая место полной темноте… Как тяжело дышать… Руки царапают покрывало… Вместо крика из груди вырываются приглушенные хрипы… И, вдруг — свет, освобождение! Марина вскакивает, готовая вновь бежать, спасаться и… и тут только понимает, что это был сон. Она сидит на маминой кровати, на полу валяется одеяло. Тонкий белоснежный пододеяльник разорван в двух местах… И все же… Все же это был не только сон. Эта мысль не дает ей покоя. И еще одна…» Теперь он знает, где я живу«… Она подходит к окну, раздвигает шторы. За окном светло, правда не солнечно, как вчера, потому что снова идет дождь. Капли дождя глухо стучат о подоконник. Так же глухо, как и… Интересно, который сейчас час? Часы стоят. Марина даже не помнит, что вчера сама их остановила.
Страница 3 из 4
