Радио в соседней комнате внезапно смолкло — это означало, что мать легла спать. Она всегда ложилась не позднее одиннадцати — страшно уставала за день, простаивая целый день на ногах за прилавком. Но именно эта работа и позволяла их семье из двух человек жить пусть и не роскошно, но вполне сносно. Марина же нигде не работала, институт тоже бросила, а все по причине слабого здоровья.
Добавить в моё избранное
14 мин, 27 сек 10278
Она обвела взглядом унылый вид за окном, пытаясь осознать и найти причину этому изменению, и вдруг, откинулась в кресле, пораженная неясным страхом. Она увидела, наконец, то, что разрушило привычную картину.
Это было только что вспыхнувшее ярким светом окно на шестом этаже. Двор был узкий, и в окнах напротив, если они не были занавешены, можно было наблюдать чужую жизнь, как на ладони. В ярко освещенных квартирах не было ничего необычного, но это окно наполнило ее почти ужасом. Не без труда ей удалось собрать мысли, чтобы понять, чем же так напугало ее это окно. Тем ли, что на окнах вообще не было занавесок, а одинокая лампа без всякого плафона свисала из-под потолка? Или сама комната — абсолютно пустая? Ни то и ни другое. Мало ли квартир, в которые только что въехали жильцы… Страх вселяло другое. Пустые стены комнаты были то ли оклеены, то ли окрашены темно-красным кровавым цветом, а прямо напротив окна находился черный вертикальный прямоугольник. Это было похоже на обгоревший до основания ковер, а может быть, это было и дверью, ведущей в темный коридор. Скорее всего — последнее… Марина до боли в глазах вглядывалась в эту черную дыру. Она ждала того, кто должен был войти… Ведь кто-то же включил свет в этой страшной комнате? Но… никого не было. Багровые стены, черная дыра и яркая лампа на шнуре. Глаза ее от перенапряжения стали слезиться, комната стала увеличиваться, расплываться, казалось, что она медленно приближается к ней, предлагая войти. Стряхнув с себя оцепенение, Марина быстро задернула занавеску и бросилась в кровать. Обычно она включала ночник и спала при его слабом свете, но сейчас не стала этого делать. Она просто испугалась светом обнаружить свое присутствие. Сквозь легкие занавески продолжало светиться страшное окно… … Марина сидит у окна — вот она, эта страшная комната. Притягивает к себе, не отпускает… Все вокруг спят — не спит только Марина и ОНА. Черная дыра пуста, никто не входит, а может это вовсе не дыра?… А дверь, выкрашенная черной краской? Марина мысленно поднимается на шестой этаж, подходит к звонку. Сердце у нее начинает учащенно биться, как если бы она на самом деле звонила в эту квартиру. Дверь медленно открывается… Но что это?! Дверь действительно открывается, и на пороге комнаты появляется долгожданная фигура. Хозяин комнаты. Человек одет во что-то темное, он едва различим на черном фоне неосвещенного пространства за его спиной, и лишь движение выдает его. Вошедший медленно приближается к окну, и вот он уже оперся руками о подоконник. Марина замирает. Человек тоже стоит неподвижно; он худ и высок, и ей кажется, что она ясно различает удивительно бледное лицо, прижавшееся к стеклу. Она уже догадалась, что он ищет, он ищет… Ну, конечно же, жертву. Марина почти перестает дышать, не шевелится, боясь хоть чем-то обнаружить себя. Ей кажется, что невидимые глаза также шарят по окнам напротив, как и она столько ночей до этого.
— Марина, ты не спишь? — И яркий свет заливает ее, глазеющую у окна.
— Мама, ну что же ты наделала! Она вскакивает, задергивает занавеску, сознавая, что этим она окончательно погубила себя, кидается в постель и начинает рыдать — в ее слезах безграничный ужас и обреченность… Слезы продолжают еще течь и после того, как она просыпается. Проходит минут десять, прежде, чем она сознает, что это был всего лишь сон. Солнце просвечивает сквозь занавески, и по веселой суете птиц чувствуется, что на улице очень тепло, и что дождь прекратился. Щебетание птиц сливается с детскими голосами. Слабое чувство забытой радости робко просыпается в Маринином сердце, но будто испугавшись чего-то, также быстро исчезает. Ужас от ночного кошмара еще полностью не прошел, он поселился где-то в глубинах мозга, чтобы ночью вновь напомнить о себе.
Но ужас дал знать о себе намного раньше, когда ей позвонили из магазина и сказали, что мать увезли в больницу. Ужас возник сразу же от первой мысли, пришедшей к ней после этого сообщения. Эта мысль была о том, что она осталась одна, и лишь потом пришел вопрос о времени — как долго ей придется быть одной?
— Подозрение на аппендицит. Это не страшно, — уговаривал ее голос маминой сослуживицы, — но если даже диагноз подтвердится — то дней семь-восемь… Восемь дней, а точнее ночей… И, когда до ее сознания дошел этот несложный подсчет, ее охватило такое глубокое чувство беззащитности и одиночества, такая безысходная тоска, какую может чувствовать лишь человек, очнувшийся в замурованном склепе.
Смутно помнила она звонок матери из больницы. Успокаивающие слова о том, что ничего страшного нет, что она пока проходит лишь обследование, и что, глядишь денька через два ее и выпишут, если ничего не подтвердиться — прошли мимо сознания Марины. День, два, три… семь — какая разница, когда предстоит ночь. Одна ночь… Ночь одиночества и страха.
Потом, следом за звонком матери раздался звонок в дверь. Зашла та самая знакомая с работы, что звонила утром, принеся сумку продуктов.
Это было только что вспыхнувшее ярким светом окно на шестом этаже. Двор был узкий, и в окнах напротив, если они не были занавешены, можно было наблюдать чужую жизнь, как на ладони. В ярко освещенных квартирах не было ничего необычного, но это окно наполнило ее почти ужасом. Не без труда ей удалось собрать мысли, чтобы понять, чем же так напугало ее это окно. Тем ли, что на окнах вообще не было занавесок, а одинокая лампа без всякого плафона свисала из-под потолка? Или сама комната — абсолютно пустая? Ни то и ни другое. Мало ли квартир, в которые только что въехали жильцы… Страх вселяло другое. Пустые стены комнаты были то ли оклеены, то ли окрашены темно-красным кровавым цветом, а прямо напротив окна находился черный вертикальный прямоугольник. Это было похоже на обгоревший до основания ковер, а может быть, это было и дверью, ведущей в темный коридор. Скорее всего — последнее… Марина до боли в глазах вглядывалась в эту черную дыру. Она ждала того, кто должен был войти… Ведь кто-то же включил свет в этой страшной комнате? Но… никого не было. Багровые стены, черная дыра и яркая лампа на шнуре. Глаза ее от перенапряжения стали слезиться, комната стала увеличиваться, расплываться, казалось, что она медленно приближается к ней, предлагая войти. Стряхнув с себя оцепенение, Марина быстро задернула занавеску и бросилась в кровать. Обычно она включала ночник и спала при его слабом свете, но сейчас не стала этого делать. Она просто испугалась светом обнаружить свое присутствие. Сквозь легкие занавески продолжало светиться страшное окно… … Марина сидит у окна — вот она, эта страшная комната. Притягивает к себе, не отпускает… Все вокруг спят — не спит только Марина и ОНА. Черная дыра пуста, никто не входит, а может это вовсе не дыра?… А дверь, выкрашенная черной краской? Марина мысленно поднимается на шестой этаж, подходит к звонку. Сердце у нее начинает учащенно биться, как если бы она на самом деле звонила в эту квартиру. Дверь медленно открывается… Но что это?! Дверь действительно открывается, и на пороге комнаты появляется долгожданная фигура. Хозяин комнаты. Человек одет во что-то темное, он едва различим на черном фоне неосвещенного пространства за его спиной, и лишь движение выдает его. Вошедший медленно приближается к окну, и вот он уже оперся руками о подоконник. Марина замирает. Человек тоже стоит неподвижно; он худ и высок, и ей кажется, что она ясно различает удивительно бледное лицо, прижавшееся к стеклу. Она уже догадалась, что он ищет, он ищет… Ну, конечно же, жертву. Марина почти перестает дышать, не шевелится, боясь хоть чем-то обнаружить себя. Ей кажется, что невидимые глаза также шарят по окнам напротив, как и она столько ночей до этого.
— Марина, ты не спишь? — И яркий свет заливает ее, глазеющую у окна.
— Мама, ну что же ты наделала! Она вскакивает, задергивает занавеску, сознавая, что этим она окончательно погубила себя, кидается в постель и начинает рыдать — в ее слезах безграничный ужас и обреченность… Слезы продолжают еще течь и после того, как она просыпается. Проходит минут десять, прежде, чем она сознает, что это был всего лишь сон. Солнце просвечивает сквозь занавески, и по веселой суете птиц чувствуется, что на улице очень тепло, и что дождь прекратился. Щебетание птиц сливается с детскими голосами. Слабое чувство забытой радости робко просыпается в Маринином сердце, но будто испугавшись чего-то, также быстро исчезает. Ужас от ночного кошмара еще полностью не прошел, он поселился где-то в глубинах мозга, чтобы ночью вновь напомнить о себе.
Но ужас дал знать о себе намного раньше, когда ей позвонили из магазина и сказали, что мать увезли в больницу. Ужас возник сразу же от первой мысли, пришедшей к ней после этого сообщения. Эта мысль была о том, что она осталась одна, и лишь потом пришел вопрос о времени — как долго ей придется быть одной?
— Подозрение на аппендицит. Это не страшно, — уговаривал ее голос маминой сослуживицы, — но если даже диагноз подтвердится — то дней семь-восемь… Восемь дней, а точнее ночей… И, когда до ее сознания дошел этот несложный подсчет, ее охватило такое глубокое чувство беззащитности и одиночества, такая безысходная тоска, какую может чувствовать лишь человек, очнувшийся в замурованном склепе.
Смутно помнила она звонок матери из больницы. Успокаивающие слова о том, что ничего страшного нет, что она пока проходит лишь обследование, и что, глядишь денька через два ее и выпишут, если ничего не подтвердиться — прошли мимо сознания Марины. День, два, три… семь — какая разница, когда предстоит ночь. Одна ночь… Ночь одиночества и страха.
Потом, следом за звонком матери раздался звонок в дверь. Зашла та самая знакомая с работы, что звонила утром, принеся сумку продуктов.
Страница 2 из 4
