Несколько лет назад я поступил в медицинский. Вариант проживания в общежитии был отвергнут сразу, а так как помогали родители, и была подработка в качестве медбрата, которая приносила небольшой, но стабильный доход, то я смог позволить себе аренду комнаты в одной из немногих сохранившихся московских коммуналок.
Добавить в моё избранное
13 мин, 34 сек 14111
Маска безразличия мгновенно сменилась испугом на лице отставного военного.
Он выматерился и в одних семейниках выскочил в коридор.
— Васька, твою мать, открывай! — заорал он, безуспешно дёргая ручку запертой двери, из-за которой раздавались звуки. Естественно этот громкий крик разбудил его супругу. Показалась её голова, вслед за ней могучие плечи, потом — грудь. Эта гора с трудом протиснулась в дверной проем и тут же, разбрызгивая слюну, набросилась на мужа.
— Ты чего оршь, потрох этакий?! Вы посмотрите, всё спят, а он орёт! Тебе делать больше нечего?
— Так Васька же вернулся!
— Ты что такое говоришь? Нету здеся Васьки!
— Так послушай, стучит же он опять!
Женщина прислушалась, только сейчас, когда они перестали пререкаться, стало слышно, что равномерное постукивание так же продолжается. Валькирия ойкнула и по стенке сползла на пол, где и осталась сидеть, тихо что-то приговаривая.
— Вот и всё, не будет теперь нам покоя, — разобрал я её бормотание.
Сосед ещё несколько раз дёрнул дверную ручку и, наконец убедившись в бессмысленности этого занятия, плюнул и расстроено прошлёпал на кухню. Я понятия не имел, что тут происходит, поэтому последовал за ними в надежде получить ответы.
Прапор курил, когда я вошёл, он толкнул мне пачку. Нет, я не заядлый курильщик, но события этой ночи порядком вымотали. Несколько минут мы дымили в тишине.
— Васька вернулся, — наконец произнёс сосед.
— Васька?
— Да! Сын старухи.
Я понял, что речь идёт о моей арендодательнице.
— Так он же в отъезде.
— Ага, в отъезде. Был! — он смял бычок в пепельнице, — в дурке он в отъезде был. Крыша у него отъезжает иногда, — хохотнул прапор.
Он закурил вторую.
— Ты понимаешь, что он ебанутый? Просто наглухо ебанутый!
Он прислушался к равномерным ударам, доносящимся из коридора.
— Это он стучит?
— Ага, башкой об стену, — он глубоко затянулся, — теперь пока не вырубится — не успокоится.
Тук-тук-тук. Я с трудом засыпал под этот равномерный стук. Как только удавалось немного задремать, очередной удар, отдавался колоколом в голове и возвращал меня к реальности.
Наконец я окончательно провалился в сон.
Привиделось мне, что я гребу на огромной галере, и тысячи таких же прикованных к скамьям рабов равномерно тянут вёсла.
На корме этой исполинской машины восседает женщина-валькирия в поношенной ночнушке, она подобна гигантскому троллю, покинувшему своё жилище и попавшему на борт. В правой руке она держит кузнечный молот, которым выбивает ритм на корабельном барабане, таком же огромном и грубо вытесанном.
Никто на галере не знает, куда пролегает курс. Но это и не важно, пока над гладью воды разносятся равномерные звуки ударов. Судно уходит за горизонт.
Часы, так метко брошенные в псевдо-червя, были безвозвратно потеряны и ремонту уже не подлежали, из-за чего я проспал пары. Поэтому сразу отправился на работу во вторую смену.
И домой мне предстояло вернуться только вечером.
Уже на первом этаже до меня долетел многократно отражённый от стен подъезда крик, полный отчаяния и тоски. И чем выше я поднимался по лестнице, тем отчётливее разбирал слова.
«Снимииииите, снимиииииите её!» — протяжно повторял неизвестный. Нет, это не было похоже на обычный крик при бытовой ссоре. С такой интонацией кричит человек приговорённый к смерти, человек у которого не остаётся никакого другого выхода, кроме как голосить в пустоту. Как ты уже понял, мой читатель, — вопль доносился из квартиры, в которой я живу.
В коридоре свирепствовал ураган, и стихией этой была моя соседка. Подобно вьюге, она вилась вокруг своего супруга, который присел рядом со злополучной васькиной дверью.
— Вот, ничего ты не можешь сделать. Сломай уже эту чёртову дверь и заткни его, — тарахтела она, пока её муж безуспешно ковырял в замке стамеской.
— О, вот ещё один, — наконец женщина-буря заметила меня, — ты молодой, давай-давай попробуй отверточкой поддеть.
К счастью я избежал участи стать невольным медвежатником, так как дверь под весом бывшего военного хрустнула и открылась, по инерции увлекая за собой незадачливого прапора, который тут же растянулся на полу.
Женщина быстро скрылась в дверном проёме, пробежав по телу мужа, и буквально через несколько секунд до меня донеслись звуки шлепков.
Я вбежал вслед за нею и первое, что я почувствовал, — это запах засохших экскрементов и немытого тела. Моим глазам открылась почти пустая комната, пол был усеян какими-то бумагами вперемешку с остатками пищи и жизнедеятельности. В середине, свернувшись в позе эмбриона, лежал голый человек, он сжимал свою голову обоими руками и голосил. Только теперь уже его крик превратился в монотонный плач, и причина этого была очевидна — разъярённая женщина обрушила на него град ударов.
Он выматерился и в одних семейниках выскочил в коридор.
— Васька, твою мать, открывай! — заорал он, безуспешно дёргая ручку запертой двери, из-за которой раздавались звуки. Естественно этот громкий крик разбудил его супругу. Показалась её голова, вслед за ней могучие плечи, потом — грудь. Эта гора с трудом протиснулась в дверной проем и тут же, разбрызгивая слюну, набросилась на мужа.
— Ты чего оршь, потрох этакий?! Вы посмотрите, всё спят, а он орёт! Тебе делать больше нечего?
— Так Васька же вернулся!
— Ты что такое говоришь? Нету здеся Васьки!
— Так послушай, стучит же он опять!
Женщина прислушалась, только сейчас, когда они перестали пререкаться, стало слышно, что равномерное постукивание так же продолжается. Валькирия ойкнула и по стенке сползла на пол, где и осталась сидеть, тихо что-то приговаривая.
— Вот и всё, не будет теперь нам покоя, — разобрал я её бормотание.
Сосед ещё несколько раз дёрнул дверную ручку и, наконец убедившись в бессмысленности этого занятия, плюнул и расстроено прошлёпал на кухню. Я понятия не имел, что тут происходит, поэтому последовал за ними в надежде получить ответы.
Прапор курил, когда я вошёл, он толкнул мне пачку. Нет, я не заядлый курильщик, но события этой ночи порядком вымотали. Несколько минут мы дымили в тишине.
— Васька вернулся, — наконец произнёс сосед.
— Васька?
— Да! Сын старухи.
Я понял, что речь идёт о моей арендодательнице.
— Так он же в отъезде.
— Ага, в отъезде. Был! — он смял бычок в пепельнице, — в дурке он в отъезде был. Крыша у него отъезжает иногда, — хохотнул прапор.
Он закурил вторую.
— Ты понимаешь, что он ебанутый? Просто наглухо ебанутый!
Он прислушался к равномерным ударам, доносящимся из коридора.
— Это он стучит?
— Ага, башкой об стену, — он глубоко затянулся, — теперь пока не вырубится — не успокоится.
Тук-тук-тук. Я с трудом засыпал под этот равномерный стук. Как только удавалось немного задремать, очередной удар, отдавался колоколом в голове и возвращал меня к реальности.
Наконец я окончательно провалился в сон.
Привиделось мне, что я гребу на огромной галере, и тысячи таких же прикованных к скамьям рабов равномерно тянут вёсла.
На корме этой исполинской машины восседает женщина-валькирия в поношенной ночнушке, она подобна гигантскому троллю, покинувшему своё жилище и попавшему на борт. В правой руке она держит кузнечный молот, которым выбивает ритм на корабельном барабане, таком же огромном и грубо вытесанном.
Никто на галере не знает, куда пролегает курс. Но это и не важно, пока над гладью воды разносятся равномерные звуки ударов. Судно уходит за горизонт.
Часы, так метко брошенные в псевдо-червя, были безвозвратно потеряны и ремонту уже не подлежали, из-за чего я проспал пары. Поэтому сразу отправился на работу во вторую смену.
И домой мне предстояло вернуться только вечером.
Уже на первом этаже до меня долетел многократно отражённый от стен подъезда крик, полный отчаяния и тоски. И чем выше я поднимался по лестнице, тем отчётливее разбирал слова.
«Снимииииите, снимиииииите её!» — протяжно повторял неизвестный. Нет, это не было похоже на обычный крик при бытовой ссоре. С такой интонацией кричит человек приговорённый к смерти, человек у которого не остаётся никакого другого выхода, кроме как голосить в пустоту. Как ты уже понял, мой читатель, — вопль доносился из квартиры, в которой я живу.
В коридоре свирепствовал ураган, и стихией этой была моя соседка. Подобно вьюге, она вилась вокруг своего супруга, который присел рядом со злополучной васькиной дверью.
— Вот, ничего ты не можешь сделать. Сломай уже эту чёртову дверь и заткни его, — тарахтела она, пока её муж безуспешно ковырял в замке стамеской.
— О, вот ещё один, — наконец женщина-буря заметила меня, — ты молодой, давай-давай попробуй отверточкой поддеть.
К счастью я избежал участи стать невольным медвежатником, так как дверь под весом бывшего военного хрустнула и открылась, по инерции увлекая за собой незадачливого прапора, который тут же растянулся на полу.
Женщина быстро скрылась в дверном проёме, пробежав по телу мужа, и буквально через несколько секунд до меня донеслись звуки шлепков.
Я вбежал вслед за нею и первое, что я почувствовал, — это запах засохших экскрементов и немытого тела. Моим глазам открылась почти пустая комната, пол был усеян какими-то бумагами вперемешку с остатками пищи и жизнедеятельности. В середине, свернувшись в позе эмбриона, лежал голый человек, он сжимал свою голову обоими руками и голосил. Только теперь уже его крик превратился в монотонный плач, и причина этого была очевидна — разъярённая женщина обрушила на него град ударов.
Страница 2 из 4
