Снежная пустыня

— Может всё-таки радио включим, а?

— Да ладно тебе, Линн. Через полчаса всё равно приедем.

Но рука, лежащая на руле, полезла в бардачок за автомагнитолой. Линда крутила им, как хотела. В двадцать лет все девушки такие скрытно властные, а парни почти безрассудно повинующиеся.

На классической волне взвыл Паваротти. Женаты дружно расхохотались, и Марк прибавил скорости.

Совершенно зря прибавил. Когда их «Хендай» съехал с главного шоссе в сторону юга Кранберри, машину резко тряхануло, и трясти уже не переставало оставшиеся пять миль.

Эти пять миль они проезжали полтора часа. Одежда Марка пропотела насквозь. Линда, несмотря на двадцатипятиградусный мороз, открыла окно, настолько мерзкий запах разошёлся по салону.

Совершенно зря открыла. Когда их «Хендай» влепился колесом в очередную заледенелую лужу, брызги грязи запачкали Линде пальто. Линда чуть слышно матернулась и закрыла окно. Из двух зол следует выбирать меньшее. Марк смеялся, но глаз от дороги не отрывал. Зрачки были белыми, в них отражался снег. Машину ещё раз тряхануло, и Марк подскочил, ударившись головой о потолок. Теперь смеяться была очередь Линды.

— Блин, шишка будет. Пристегнись ты, наконец.

Они оба пристегнулись, и машина потащилась дальше, не пропуская ни одной ямы на своём пути.

За сорок минут безостановочной тряски Линда уснула, свыкнувшись с подобной ездой. Марк же готов был рухнуть на землю и отрубиться от усталости. То и дело он выходил из машины и толкал её из особенно глубоких ям, иногда даже лез в багажник за домкратом. Его ярко-жёлтый свитер был снизу заляпан сухой коричневой грязью, а белые кеды кардинально поменяли свой цвет. Несмотря на то, что лицо Марка было красным, он ёжился от ужасного холода и по десять минут после каждой эвакуационной вылазки сидел в нагретой за долгий путь машине, упрятав руки в колючие шерстяные рукава. Звенел «Бриллиантовый вальс» Штрауса. Марк выдернул магнитолу из слота и даже хотел запустить ею в мирно спящую Линду, но передумал и положил её в бардачок. Но громко хлопнул дверцей.

Линда проснулась.

— Ой, привет, — сказала она, сладко зевнув.

— Привет, — передразнил её Марк, пригладив всклокоченные сальные волосы, — Выходи из машины.

— Ты выгоняешь меня?— удивлённо спросила Линда, протерев получше глаза.

— Мы приехали. Выходи из машины, — сказал Марк, усмехнувшись.

Линда звонко рассмеялась и вышла из машины, массируя руками затёкшие за долгий путь колени.

— Чёрт! Ярко-то как!

Марк вышел из машины и, как и Линда прищурился и закрыл рукой глаза.

Привыкнув к блестящему на бледном солнце снегу, Линда оглядела картину впереди себя.

Там были огороды местных фермеров. Странно, почему они не кормились скотиной и затеяли такое пространство только под овощи. Неважно, подо что было использовано это гигантское пространство, да только все грядки были засыпаны сверкающим, девственно чистым снегом, и эта идеально ровная снежная пустыня занимала огромные пространства. Вдали не было видно ни домов, ни фонарей, НИЧЕГО. Только снег, неумолимо слепящий глаза.

— Линда, — окликнул её Марк, — Может быть, ты хотя бы повернёшься и посмотришь на дом? Нам в нём два дня обитать.

Линда нехотя обернулась и вновь прищурила глаза. Но на этот раз скорее не от яркости дома, а от его явной убогости. Домом это назвать было действительно трудно, скорее большой хижиной. Одна стена была кирпичной, с дырами, на скорую руку заделанными хворостом. Наверное, там жуткий сквозняк, подумал Марк. Другие три стены были дощатыми, тонкими и уродливыми. Крыша была из старой, чуть ли не рассыпчатой черепицы, она прогибалась под снегом и чуть ли не трещала от его мокрой тяжести. Сдававший дом Марку сказал, что электричество и все бытовые удобства, кроме туалета, там есть. Если они там есть, то они, по видимости, ограничивались пыльной лампочкой и газовой плитой. Ни больше, ни меньше. Дверь, сделанная из тех же досок, что и стена, практически сливалась с ней, и отмечал её только яркий кирпичный порог и огромная самодельная ручка, из которой даже торчали ржавые гвозди. Одно единственное окно побоку от двери было настолько грязным, что изнутри дома, посмотрев в его, было невозможно понять, день сейчас или ночь.

Марк подумал, что он скупердяй и дурак.

Линда раскатисто засмеялась. Ужасно громкое эхо резало Марку замёрзшие красные уши.

— Это сюда ты меня привёз?— осведомилась она — Это наш временный… «дом», да?

Марку стало стыдно. Он представил, как она залепит ему пощёчину и, хохоча, уедет на его машине, оставив его жить в этой вонючей хижине. Но потом он вспомнил, что она не умеет водить машину, и у него отлегло от сердца.

Дурацкое молчание, перебиваемое бормотанием ветра, нарушила Линда.

— А ты знаешь, мне здесь нравится. Это как в «Последнем герое» — дерьмовость условий окупается пейзажем.