То, что этот дом был неприятным и отталкивающим, это Марк почувствовал сразу. Просто всеми силами старался не подавать виду и ехал, насвистывая «How Many Times» Дилана. Не зря же этот дом самый дешёвый из всех, что на уикэнд! Линда прыснула в кулачок, потом вся вытянулась вперёд и запела своим тонким красивым голосом. Через две минуты они допели и Марк подумал, а ведь это надо записать! Линда погладила Марка по руке, лежащей на руле.
Добавить в моё избранное
13 мин, 31 сек 6929
Ха-ха-ха.
Теперь Марк был просто спокоен. Он был бы не против снова спеть «How Many Times», но подумал о записывающем магнитофоне и промолчал, гордо и глупо улыбаясь.
— Ну что — разгружай вещи! — без тени смущения приказала Линда.
Марк беспрекословно повиновался и, крутанув ключи на пальце, пошёл открывать багажник. Было 17:05.
Через тридцать две минуты Линда и измученная разгрузом вещей каша по имени Марк позволили себе осмотреть дом целиком, занеся все узлы и сумки. Марк лез в один из пакетов за увлажняющим кремом для рук, а Линда осматривалась, оценивающе хмыкая и властно уперев руки в бока. Марк нашёл в себе силы спросить:
— Ну как?
— Неплохо, неплохо, — ответила Линда.
Когда она отвечала подобным образом, это значило, что ей просто насрать.
А изнутри дом был совсем неплох.
Помимо маленькой газовой плиты, которую предугадал Марк, там был ещё и большой обогреватель примерно тридцатилетней давности. Из комната была одна, в которой располагалась и кухня, и гостиная, и спальня, слева направо, отделяемые только тонкими самодельными порожками и воображением жителя.
Кухня представляла собой стол, ящик с ножами, вилками и тарелками, и стоящую на нём плиту. Гостиная — две длинные деревянные скамьи и маленький радиоприёмник. Марк, только начавший оглядываться по сторонам, заметил, что в доме не было ни одной книги. Странно, почему он не заметил этого, когда осматривал дом перед съёмом.
Спальня — просто четыре сдвинутые друг к другу вплотную кровати и одна маленькая подстилка рядом с ними.
Та стена, что кирпичная, была оклеена грязно-белыми обоями, почти не рваными, к ней были приклеены фотографии. Линда подошла к ним и начала их рассматривать.
— Боже, — едва слышно выговорила она, — Ты хоть видел, Марк, какие здесь живут уроды?
— Я видел, — буркнул Марк и подошёл к Линде.
На первой фотографии был старик в майке и соломенной шляпе, борода была длинная, но волосы были такими жидкими, что казалось, будто этой бороды вообще нет, один глаз был белым и слепым. Майкл Оддерс, сдававший эту хижину Марку. Странно, но вживую он казался Марку не таким непривлекательным. Но неудивительно, что Оддерс спрятал от Марка всю свою семейку, что была на фотографиях.
Со второй фотографии смотрела прищуренным взглядом сгорбленная старуха с носом, который чуть ли не залезал ей в рот от его длины и кривизны. Она была почти лысая — с головы свисали два клока сухих седых волос.
Третья фотография демонстрировала уродливого подростка лет двенадцати с носом выше лба. Какая-то немыслимая болезнь проела гноящуюся дыру у него в щеке и он почёсывал её рукой с длиннющими грязными ногтями, которые больше бы сошли за бритвенные лезвия, ежели за обычные человеческие ногти.
На четвёртой фотографии был здоровенный широкоплечий мужик с прыщавыми развороченными губами и одним глазом ниже другого. Он, по видимости, стыдился своего уродства и пытался закрыть камеру руками с огромными распухшими шарообразными пальцами, из которых, как иголки, торчали маленькие чёрные ногти.
Пятая фотография представляла собой какое-то серое влажное уродство в промокшей окровавленной простыне. «Лицо» младенца было огромным бесформенным кричащим ртом, из щеки лезла серая ручка с тремя пальцами. Под простынёй не проглядывалось никаких конечностей: Марк слышал о таких случаях, когда рождается просто голова с кишками, и при этом продолжает свою жизнедеятельность. На полароидном снимке была маленькая подпись кривым почерком:«РОБЕРТ».
— Марк, — прошептала Линда, словно боясь, что эти мерзкие лица её услышат, — Надо снять эти фотографии.
— Не получится, — тоже шепнул Марк, — Они приклеены намертво.
Пауза в десять секунд.
— Ну и хер с ним, — громко сказала Линда и отвернулась, — давай готовить еду.
— На ИХ поганой плите?— спросил Марк, и сам удивился, зачем он перешёл в ненужную и вредящую ему контратаку — Сидеть на ИХ поганых скамьях, спать на ИХ поганых постелях?!
— Да, — сказала Линда чуть дрогнувшим голосом, — ОНИ такие же люди как и мы. К тому же, ты сам меня сюда привёз, не так ли?!
Она права, подумал Марк, дурак здесь только я. Но спать на этих поганых постелях я не собираюсь.
Линда достала из под стола более-менее чистую сковороду, зажгла газ и достала из сумки мороженную ветчину. Марк поначалу не хотел даже прикасаться к их тарелкам и столовым приборам, но назойливое урчание в желудке победило. Было 18:20.
Ветчина получилась на удивление вкусной, хотя Марк бурчал что-то про привкус их уродливых ртов и прочую чушь. Линда резонно предложила ему замолчать. К семи вечера короткий ужин закончился. Окно было не таким грязным, как предполагал Марк, и было видно, что бесконечные белые пространства за ним накрывает ночная тьма. Здесь будто бы темнело быстрее.
Теперь Марк был просто спокоен. Он был бы не против снова спеть «How Many Times», но подумал о записывающем магнитофоне и промолчал, гордо и глупо улыбаясь.
— Ну что — разгружай вещи! — без тени смущения приказала Линда.
Марк беспрекословно повиновался и, крутанув ключи на пальце, пошёл открывать багажник. Было 17:05.
Через тридцать две минуты Линда и измученная разгрузом вещей каша по имени Марк позволили себе осмотреть дом целиком, занеся все узлы и сумки. Марк лез в один из пакетов за увлажняющим кремом для рук, а Линда осматривалась, оценивающе хмыкая и властно уперев руки в бока. Марк нашёл в себе силы спросить:
— Ну как?
— Неплохо, неплохо, — ответила Линда.
Когда она отвечала подобным образом, это значило, что ей просто насрать.
А изнутри дом был совсем неплох.
Помимо маленькой газовой плиты, которую предугадал Марк, там был ещё и большой обогреватель примерно тридцатилетней давности. Из комната была одна, в которой располагалась и кухня, и гостиная, и спальня, слева направо, отделяемые только тонкими самодельными порожками и воображением жителя.
Кухня представляла собой стол, ящик с ножами, вилками и тарелками, и стоящую на нём плиту. Гостиная — две длинные деревянные скамьи и маленький радиоприёмник. Марк, только начавший оглядываться по сторонам, заметил, что в доме не было ни одной книги. Странно, почему он не заметил этого, когда осматривал дом перед съёмом.
Спальня — просто четыре сдвинутые друг к другу вплотную кровати и одна маленькая подстилка рядом с ними.
Та стена, что кирпичная, была оклеена грязно-белыми обоями, почти не рваными, к ней были приклеены фотографии. Линда подошла к ним и начала их рассматривать.
— Боже, — едва слышно выговорила она, — Ты хоть видел, Марк, какие здесь живут уроды?
— Я видел, — буркнул Марк и подошёл к Линде.
На первой фотографии был старик в майке и соломенной шляпе, борода была длинная, но волосы были такими жидкими, что казалось, будто этой бороды вообще нет, один глаз был белым и слепым. Майкл Оддерс, сдававший эту хижину Марку. Странно, но вживую он казался Марку не таким непривлекательным. Но неудивительно, что Оддерс спрятал от Марка всю свою семейку, что была на фотографиях.
Со второй фотографии смотрела прищуренным взглядом сгорбленная старуха с носом, который чуть ли не залезал ей в рот от его длины и кривизны. Она была почти лысая — с головы свисали два клока сухих седых волос.
Третья фотография демонстрировала уродливого подростка лет двенадцати с носом выше лба. Какая-то немыслимая болезнь проела гноящуюся дыру у него в щеке и он почёсывал её рукой с длиннющими грязными ногтями, которые больше бы сошли за бритвенные лезвия, ежели за обычные человеческие ногти.
На четвёртой фотографии был здоровенный широкоплечий мужик с прыщавыми развороченными губами и одним глазом ниже другого. Он, по видимости, стыдился своего уродства и пытался закрыть камеру руками с огромными распухшими шарообразными пальцами, из которых, как иголки, торчали маленькие чёрные ногти.
Пятая фотография представляла собой какое-то серое влажное уродство в промокшей окровавленной простыне. «Лицо» младенца было огромным бесформенным кричащим ртом, из щеки лезла серая ручка с тремя пальцами. Под простынёй не проглядывалось никаких конечностей: Марк слышал о таких случаях, когда рождается просто голова с кишками, и при этом продолжает свою жизнедеятельность. На полароидном снимке была маленькая подпись кривым почерком:«РОБЕРТ».
— Марк, — прошептала Линда, словно боясь, что эти мерзкие лица её услышат, — Надо снять эти фотографии.
— Не получится, — тоже шепнул Марк, — Они приклеены намертво.
Пауза в десять секунд.
— Ну и хер с ним, — громко сказала Линда и отвернулась, — давай готовить еду.
— На ИХ поганой плите?— спросил Марк, и сам удивился, зачем он перешёл в ненужную и вредящую ему контратаку — Сидеть на ИХ поганых скамьях, спать на ИХ поганых постелях?!
— Да, — сказала Линда чуть дрогнувшим голосом, — ОНИ такие же люди как и мы. К тому же, ты сам меня сюда привёз, не так ли?!
Она права, подумал Марк, дурак здесь только я. Но спать на этих поганых постелях я не собираюсь.
Линда достала из под стола более-менее чистую сковороду, зажгла газ и достала из сумки мороженную ветчину. Марк поначалу не хотел даже прикасаться к их тарелкам и столовым приборам, но назойливое урчание в желудке победило. Было 18:20.
Ветчина получилась на удивление вкусной, хотя Марк бурчал что-то про привкус их уродливых ртов и прочую чушь. Линда резонно предложила ему замолчать. К семи вечера короткий ужин закончился. Окно было не таким грязным, как предполагал Марк, и было видно, что бесконечные белые пространства за ним накрывает ночная тьма. Здесь будто бы темнело быстрее.
Страница 2 из 4
