Парень умирал. «Скорая» несла нас по ночным улицам — сквозь лабиринт одинаковых домов, сквозь километры снежинок, сквозь морозный воздух — всё без толку. Я понимал, что никакая скорость нашему пассажиру уже не поможет — его кровь забрызгала весь мой халат, распустившись на нём алыми узорами…
Добавить в моё избранное
13 мин, 22 сек 1516
Когда кожа парня приобрела мраморный оттенок, пульс исчез. Кардиограмма распрямилась. Это всё. Это конец. Финиш.
Мы обменялись с фельдшером понимающими взглядами.
— Виталик, не гони! — крикнул я водителю.
Он не ответил, но скорость сбавил. Потом выключил сирену и проблесковый маячок.
Фельдшер присел на скамью и закурил. Хоть это и запрещалось — я не возражал. Мёртвецу было уже всё равно, а живому мужику нужно успокоить нервы. Его зовут Максим, и мы с ним уже несколько лет вместе в смене работаем. А стоит ли разводить склоки из-за глупых правил? Я думаю, что нет.
Максим докурил, потом встал со скамьи и склонился над трупом. Потянулся к шее и поддел пальцем серебряную цепочку — на ней болтался нательный крест.
— Крещёный, — прошептал Максим, потом чинно положил крестик на лоб мертвеца и перекрестился.
Он ещё долго бормотал себе под нос какую-то чепуху, а я потихоньку клевал носом… Дежурка. Унылая стоянка «скорых», припорошенная снегом… Ещё толком не проснувшись, я стоял и курил, облокотившись на машину. Крупные снежинки таяли на отражённо написанном слове «AMBULANCE» и растекались по тёплому капоту. Халат начал намокать… Спать хочется.
Мертвого парня приняли пьяные санитары и увезли на каталке в секционную. Ну а наша бригада снова в ожидании вызова. Я не тешу себя иллюзиями, будто придётся долго его ждать — по праздникам ночная смена «скорой помощи» напоминает ад. Пьянки, отравления, поножовщина и передозировки — чего только не насмотришься в красные дни календаря.
Я выбросил бычок и отошёл в сторону. Зачерпнул из сугроба горсть снега и принялся флегматично счищать подмёрзшую кровь с халата. Белая ткань пошла мутными разводами, а мне было наплевать. Запасного халата у меня всё равно не было.
Именно за этим занятием меня и застал сигнал рации:
— Эй, ребята! Кто там свободен? Просыпайтесь! Труба зовёт!
Я смахнул с рукава последние крошки окровавленного снега и, не торопясь особо, побрёл к машине. Всё надеялся, что рацию возьмёт кто-нибудь другой… Но не судьба — Виталик был в боксах, болтал с другими свободными водителями, а Максим спал в фургоне «скорой» — прямо на отмытой от крови каталке. Помню — раньше меня от этого передёргивало, а потом, незаметно, привык… — Четвёртая машина слушает.
— Андрюха, ты, что ли?
— Ага.
— Тогда буди своего дрыхнущего фельдшера — и пулей на вызов! Октябрьская, дом шестьдесят шесть. Квартиру не назвали, но сказали, что дверь будет открыта — найдёте!
— А что там?
— Секунду… Пока диспетчер шуршал бумажками, я пытался вспомнить — где же находится эта проклятая Октябрьская улица? Вспомнил… в «осеннем квартале» она находится — в самом неблагополучном районе из всех. Наверняка поножовщина. Или передозировка… У«осеннего» других симптомов практически не бывает.
— Андрюха, ты слушаешь?
— Да.
— Мужик какой-то звонил. Сказал, что его соседка по этажу орёт как резаная. В квартире кроме неё больше никого… Короче — подробностей не знаю. Он что-то бормотал ещё непонятное — я не разобрал.
— Ясно. Отбой.
Ночная поездка на «скорой» по зимнему городу… Мимо пролетают пустынные автостоянки, закрытые на зиму летние кафе, тёмные витрины. Одинокие уличные фонари расплёскивают вокруг себя пятна жёлтого света. Проблесковый маячок подкрашивает снег в призрачные красно-синие оттенки… вслушайся в сирену, и она покажется тебе торжественным гимном тлена и распада.
Максим сел на переднее сидение, я же устроился в фургоне — совершенно одинокий в своей мечте хоть немного поспать. Лишь слабые голоса прорывались сквозь завывания сирены — фельдшер и водила разговаривали. О чём? Не мог понять, но догадывался. О боге, о рождестве, о наступившем миллениуме… Максим всегда был слегка повёрнут на религии, но я его не осуждаю — многие в нашей профессии обращаются к богу. Это надёжная психологическая защита — вроде гранитной стены. Стена между тобой и трупами, между тобой и грязью этого мира. Я же не верил во всё это. Просто не в силах был поверить.
Сквозь дрёму прорвался гулкий стук — это Виталий постучал в перегородку между кабиной и кузовом.
— Просыпайтесь, шеф. Октябрьская.
Я посмотрел через окно на город… на этот умирающий, агонизирующий квартал. Улица Октябрьская тянулась вдоль всего района, изгибаясь и ветвясь бесконечными отростками, словно омерзительный корень. В конце она пересекалась с улицей Великого Ноября — отсюда и пошло название «осенний квартал». Жуткое место, между прочим.
Пустые дворы со ржавыми детскими площадками. Большинство зданий — гниющие в одиночестве бетонные коробки, перемежаемые снулыми складами и пустырями. Костлявые деревья и мёртвые парадные. А дом шестьдесят шесть — настоящий динозавр, вынутое из земли ископаемое — рассыпающаяся от старости, заброшенная кирпичная высотка; де-факто — приют для бомжей и прочего подозрительного сброда.
Мы обменялись с фельдшером понимающими взглядами.
— Виталик, не гони! — крикнул я водителю.
Он не ответил, но скорость сбавил. Потом выключил сирену и проблесковый маячок.
Фельдшер присел на скамью и закурил. Хоть это и запрещалось — я не возражал. Мёртвецу было уже всё равно, а живому мужику нужно успокоить нервы. Его зовут Максим, и мы с ним уже несколько лет вместе в смене работаем. А стоит ли разводить склоки из-за глупых правил? Я думаю, что нет.
Максим докурил, потом встал со скамьи и склонился над трупом. Потянулся к шее и поддел пальцем серебряную цепочку — на ней болтался нательный крест.
— Крещёный, — прошептал Максим, потом чинно положил крестик на лоб мертвеца и перекрестился.
Он ещё долго бормотал себе под нос какую-то чепуху, а я потихоньку клевал носом… Дежурка. Унылая стоянка «скорых», припорошенная снегом… Ещё толком не проснувшись, я стоял и курил, облокотившись на машину. Крупные снежинки таяли на отражённо написанном слове «AMBULANCE» и растекались по тёплому капоту. Халат начал намокать… Спать хочется.
Мертвого парня приняли пьяные санитары и увезли на каталке в секционную. Ну а наша бригада снова в ожидании вызова. Я не тешу себя иллюзиями, будто придётся долго его ждать — по праздникам ночная смена «скорой помощи» напоминает ад. Пьянки, отравления, поножовщина и передозировки — чего только не насмотришься в красные дни календаря.
Я выбросил бычок и отошёл в сторону. Зачерпнул из сугроба горсть снега и принялся флегматично счищать подмёрзшую кровь с халата. Белая ткань пошла мутными разводами, а мне было наплевать. Запасного халата у меня всё равно не было.
Именно за этим занятием меня и застал сигнал рации:
— Эй, ребята! Кто там свободен? Просыпайтесь! Труба зовёт!
Я смахнул с рукава последние крошки окровавленного снега и, не торопясь особо, побрёл к машине. Всё надеялся, что рацию возьмёт кто-нибудь другой… Но не судьба — Виталик был в боксах, болтал с другими свободными водителями, а Максим спал в фургоне «скорой» — прямо на отмытой от крови каталке. Помню — раньше меня от этого передёргивало, а потом, незаметно, привык… — Четвёртая машина слушает.
— Андрюха, ты, что ли?
— Ага.
— Тогда буди своего дрыхнущего фельдшера — и пулей на вызов! Октябрьская, дом шестьдесят шесть. Квартиру не назвали, но сказали, что дверь будет открыта — найдёте!
— А что там?
— Секунду… Пока диспетчер шуршал бумажками, я пытался вспомнить — где же находится эта проклятая Октябрьская улица? Вспомнил… в «осеннем квартале» она находится — в самом неблагополучном районе из всех. Наверняка поножовщина. Или передозировка… У«осеннего» других симптомов практически не бывает.
— Андрюха, ты слушаешь?
— Да.
— Мужик какой-то звонил. Сказал, что его соседка по этажу орёт как резаная. В квартире кроме неё больше никого… Короче — подробностей не знаю. Он что-то бормотал ещё непонятное — я не разобрал.
— Ясно. Отбой.
Ночная поездка на «скорой» по зимнему городу… Мимо пролетают пустынные автостоянки, закрытые на зиму летние кафе, тёмные витрины. Одинокие уличные фонари расплёскивают вокруг себя пятна жёлтого света. Проблесковый маячок подкрашивает снег в призрачные красно-синие оттенки… вслушайся в сирену, и она покажется тебе торжественным гимном тлена и распада.
Максим сел на переднее сидение, я же устроился в фургоне — совершенно одинокий в своей мечте хоть немного поспать. Лишь слабые голоса прорывались сквозь завывания сирены — фельдшер и водила разговаривали. О чём? Не мог понять, но догадывался. О боге, о рождестве, о наступившем миллениуме… Максим всегда был слегка повёрнут на религии, но я его не осуждаю — многие в нашей профессии обращаются к богу. Это надёжная психологическая защита — вроде гранитной стены. Стена между тобой и трупами, между тобой и грязью этого мира. Я же не верил во всё это. Просто не в силах был поверить.
Сквозь дрёму прорвался гулкий стук — это Виталий постучал в перегородку между кабиной и кузовом.
— Просыпайтесь, шеф. Октябрьская.
Я посмотрел через окно на город… на этот умирающий, агонизирующий квартал. Улица Октябрьская тянулась вдоль всего района, изгибаясь и ветвясь бесконечными отростками, словно омерзительный корень. В конце она пересекалась с улицей Великого Ноября — отсюда и пошло название «осенний квартал». Жуткое место, между прочим.
Пустые дворы со ржавыми детскими площадками. Большинство зданий — гниющие в одиночестве бетонные коробки, перемежаемые снулыми складами и пустырями. Костлявые деревья и мёртвые парадные. А дом шестьдесят шесть — настоящий динозавр, вынутое из земли ископаемое — рассыпающаяся от старости, заброшенная кирпичная высотка; де-факто — приют для бомжей и прочего подозрительного сброда.
Страница 1 из 4
