Парень умирал. «Скорая» несла нас по ночным улицам — сквозь лабиринт одинаковых домов, сквозь километры снежинок, сквозь морозный воздух — всё без толку. Я понимал, что никакая скорость нашему пассажиру уже не поможет — его кровь забрызгала весь мой халат, распустившись на нём алыми узорами…
Добавить в моё избранное
13 мин, 22 сек 1517
Многие окна этого «приюта» были заколочены крест-накрест гнилыми досками, но в редких квартирах ещё теплилась жизнь — тусклый свет проникал сквозь пыльные стёкла. Покрытые инеем, на крыше мерцали заросли старых телевизионных антенн.
Мы с Максимом выбрались из «скорой» и засеменили к дому, продираясь сквозь разыгравшийся буран. Девственный наст хрустел под сапогами, словно кости мертвецов, а белые халаты развевались на ветру — точно плащи в дешёвых нуар-детективах.
Изнутри высотка напоминала склеп — было в этом здании нечто… нечто дегенеративное. Упадочное, затхлое. Опустошение и распад справляли здесь знатный бал — поблёкшая краска, облупившаяся штукатурка. Открытый настежь мусоропровод, с примёрзшими к нему картофельными очистками. Исцарапанный дерматин дверей… — Да уж, — Максим поёжился.
— Какая квартира?
— Не знаю. Дверь должна быть открыта.
И мы пошли вверх — сквозь тёмные этажи, сквозь вонь, мимо наркоманских граффити на стенах. В некоторых местах парапета вообще не было. Казалось, что стоит оступиться — и ты упадёшь прямо в вязкий мрак лестничного колодца.
Нужную дверь мы обнаружили легко — на шестом этаже, крайняя левая, она скрипела во тьме, подёргиваемая сквозняком. За ней обнаружилась комната — холодный бетонный куб, мрачный и равнодушный.
Отопления не было. Батареи — погибшие герои — ржавели у забитых окон. Зато по центру комнаты мерцали багрянцем угольки пепелища — то были единственные источники света. Рядом дымила паром консервная банка — прокопченная и сальная. В ней явно недавно готовили пищу, но воняло от неё нестерпимо — чем-то кислым, с лёгкой гнилостной нотой.
В одном из углов комнаты валялась сломанная мебель — на растопку; в противоположном — высилась гора ветоши и газет — настоящий курган.
— Никого, — выдохнул Максим.
Внезапно нечто живое зашевелилось и застонало под этой горой старых передовиц и вонючих тряпок. Я оцепенел от ужаса.
— Господи… — прошептал Максим, и медицинский саквояж выпал у него из рук.
Под газетами лежала женщина… нет — девушка… нет… девчонка. Длинные чёрные волосы давно не знали расчёски, а всё остальное тело — ванны. Одежда на ней — чудовищное недоразумение, как для начала января: юбка, порванные колготки, рубашка с оторванным рукавом. Поверх наброшена лёгкая, с прорехами, куртка — явно с ближайшей свалки. Видно было, что девушка утеплялась — напихала под куртку старых тряпок, обмотала ноги газетами, но это, конечно, не спасало её от дубящего холода — она дрожала, словно эпилептик.
Но хуже всего — расползающееся влажное пятно под её телом. Газеты быстро напитывались этой влагой и серели — одна за другой. Недвусмысленно выпуклый живот девушки сводили судороги. А сама она смотрела на нас, как загнанный зверь.
— Ёпт, да у неё воды отошли! Она же сейчас родит!
Слова фельдшера словно запустили введённую программу — я вышел из оцепенения.
— Макс, не стой столбом! Сбегай к соседям, в машину — куда хочешь! Нужна тёплая вода и любые чистые тряпки! Бинты тащи, вату — всё, что найдёшь!
Максим пулей выскочил из квартиры, а я повернулся к девушке:
— Спокойно, мы здесь. Мы поможем тебе! Как тебя зовут?
Вместо ответа она разрыдалась. Слова, почти неразличимые из-под завесы слёз, я улавливал с трудом:
— Никто… не надеялась… спасибо… — Как тебя зовут?
— Маша… — Значит так, Маша, слушай меня очень внимательно. И ничего не бойся — понятно? Я здесь, я помогу тебе. Всё будет хорошо, но ты должна в точности исполнять то, что я тебе скажу. Ты понимаешь?
Она кивнула.
— Отлично. А сейчас я хочу, чтобы ты хорошо подышала. Справишься?
Она несколько раз глубоко вдохнула, но на третьем вдохе её живот свела судорога — на пол брызнула вспененная кровь.
Мысли завертелись у меня в голове тревожным потоком. Я знал, что это осложнения. Я догадывался, что девушке не жить… но ещё можно было попытаться спасти ребёнка!
Не мешкая, я уложил Машу поудобнее на пол, подложив ей под спину все тряпки, которые сумел отыскать. Раскрыл брошенный Максом саквояж и приготовил инструменты.
Роды начались, и это были самые жуткие роды, что я видел. Маша издавала такие душераздирающие звуки, каких я в жизни не слышал.
Мой напарник возник за моей спиной чуть позже — словно призрак. Бросил на пол чистые простыни, бинты — и как раз вовремя. Ребёнок уже начал выходить — я видел его головку, худое и беспомощное тельце. Его непутёвая мать визжала и билась в конвульсиях, но я никак не мог облегчить её участь. Лишь сделал укол обезболивающего — вот и вся помощь.
Максим помогал — по мере сил. Пока я придерживал выходящего ребёнка, он поставил на угли самую чистую кастрюлю, которую сумел найти в этом гадюшнике. И вода в ней была уже достаточно тёплой, когда я принял ребёнка на руки.
Мы с Максимом выбрались из «скорой» и засеменили к дому, продираясь сквозь разыгравшийся буран. Девственный наст хрустел под сапогами, словно кости мертвецов, а белые халаты развевались на ветру — точно плащи в дешёвых нуар-детективах.
Изнутри высотка напоминала склеп — было в этом здании нечто… нечто дегенеративное. Упадочное, затхлое. Опустошение и распад справляли здесь знатный бал — поблёкшая краска, облупившаяся штукатурка. Открытый настежь мусоропровод, с примёрзшими к нему картофельными очистками. Исцарапанный дерматин дверей… — Да уж, — Максим поёжился.
— Какая квартира?
— Не знаю. Дверь должна быть открыта.
И мы пошли вверх — сквозь тёмные этажи, сквозь вонь, мимо наркоманских граффити на стенах. В некоторых местах парапета вообще не было. Казалось, что стоит оступиться — и ты упадёшь прямо в вязкий мрак лестничного колодца.
Нужную дверь мы обнаружили легко — на шестом этаже, крайняя левая, она скрипела во тьме, подёргиваемая сквозняком. За ней обнаружилась комната — холодный бетонный куб, мрачный и равнодушный.
Отопления не было. Батареи — погибшие герои — ржавели у забитых окон. Зато по центру комнаты мерцали багрянцем угольки пепелища — то были единственные источники света. Рядом дымила паром консервная банка — прокопченная и сальная. В ней явно недавно готовили пищу, но воняло от неё нестерпимо — чем-то кислым, с лёгкой гнилостной нотой.
В одном из углов комнаты валялась сломанная мебель — на растопку; в противоположном — высилась гора ветоши и газет — настоящий курган.
— Никого, — выдохнул Максим.
Внезапно нечто живое зашевелилось и застонало под этой горой старых передовиц и вонючих тряпок. Я оцепенел от ужаса.
— Господи… — прошептал Максим, и медицинский саквояж выпал у него из рук.
Под газетами лежала женщина… нет — девушка… нет… девчонка. Длинные чёрные волосы давно не знали расчёски, а всё остальное тело — ванны. Одежда на ней — чудовищное недоразумение, как для начала января: юбка, порванные колготки, рубашка с оторванным рукавом. Поверх наброшена лёгкая, с прорехами, куртка — явно с ближайшей свалки. Видно было, что девушка утеплялась — напихала под куртку старых тряпок, обмотала ноги газетами, но это, конечно, не спасало её от дубящего холода — она дрожала, словно эпилептик.
Но хуже всего — расползающееся влажное пятно под её телом. Газеты быстро напитывались этой влагой и серели — одна за другой. Недвусмысленно выпуклый живот девушки сводили судороги. А сама она смотрела на нас, как загнанный зверь.
— Ёпт, да у неё воды отошли! Она же сейчас родит!
Слова фельдшера словно запустили введённую программу — я вышел из оцепенения.
— Макс, не стой столбом! Сбегай к соседям, в машину — куда хочешь! Нужна тёплая вода и любые чистые тряпки! Бинты тащи, вату — всё, что найдёшь!
Максим пулей выскочил из квартиры, а я повернулся к девушке:
— Спокойно, мы здесь. Мы поможем тебе! Как тебя зовут?
Вместо ответа она разрыдалась. Слова, почти неразличимые из-под завесы слёз, я улавливал с трудом:
— Никто… не надеялась… спасибо… — Как тебя зовут?
— Маша… — Значит так, Маша, слушай меня очень внимательно. И ничего не бойся — понятно? Я здесь, я помогу тебе. Всё будет хорошо, но ты должна в точности исполнять то, что я тебе скажу. Ты понимаешь?
Она кивнула.
— Отлично. А сейчас я хочу, чтобы ты хорошо подышала. Справишься?
Она несколько раз глубоко вдохнула, но на третьем вдохе её живот свела судорога — на пол брызнула вспененная кровь.
Мысли завертелись у меня в голове тревожным потоком. Я знал, что это осложнения. Я догадывался, что девушке не жить… но ещё можно было попытаться спасти ребёнка!
Не мешкая, я уложил Машу поудобнее на пол, подложив ей под спину все тряпки, которые сумел отыскать. Раскрыл брошенный Максом саквояж и приготовил инструменты.
Роды начались, и это были самые жуткие роды, что я видел. Маша издавала такие душераздирающие звуки, каких я в жизни не слышал.
Мой напарник возник за моей спиной чуть позже — словно призрак. Бросил на пол чистые простыни, бинты — и как раз вовремя. Ребёнок уже начал выходить — я видел его головку, худое и беспомощное тельце. Его непутёвая мать визжала и билась в конвульсиях, но я никак не мог облегчить её участь. Лишь сделал укол обезболивающего — вот и вся помощь.
Максим помогал — по мере сил. Пока я придерживал выходящего ребёнка, он поставил на угли самую чистую кастрюлю, которую сумел найти в этом гадюшнике. И вода в ней была уже достаточно тёплой, когда я принял ребёнка на руки.
Страница 2 из 4
