В одной глухой, всеми богами забытой деревеньке жила-была баба, и было у нее пятеро деток — мал мала меньше. Муж ее еще годков пять назад пьяным в канаве уснул и не проснулся, оставив жену с ребятишками одну на белом свете жить-горевать.
Добавить в моё избранное
6 мин, 14 сек 15915
Трудилась Марья исправно, дом в чистоте держала да в поле наравне с мужиками работала, старшего сына выкормила и в солдаты отдала, дочку замуж в соседнюю деревню, остальные пока при мамке, кто воды наносит, кто дров наколет. И все вроде у них гладко да складно, только вот беда — младшенький Никитка болеть стал, как с зимы свалила его лихорадка, так уже лето в разгаре, а он все хрипит да стонет, ни есть не хочет, ни пить, все у окошка на лавке лежит да ручонками тоненькими в бирюльки играет. И семи годков еще дитю не исполнилось, а болезнь и эти съела.
Закручинилась Марьяна, по лекарям пошла, но никак они не могли Никитку от напасти избавить, только щечки зарумянятся да улыбка на личике заиграет, как ночь пройдет — к утру опять черные круги под глазами и чело огнем пышет. Делать нечего! Побежала Марья к деревенской колдунье совета спрашивать. А та как увидела мальчонку, так нахмурилась. Вывела зарыдавшую мать в сени да шепчет: «Крепись, Марьянка, беда в семью твою пришла, сейчас младшенький занедужил, а к осени и сама в могилу сляжешь. Кто детишек твоих сиротинушек кормить будет? Иди, — говорит ведьма, — в соседнее село, кого первым встретишь — тот тебе и сподможет, по пути ни с кем не разговаривай, о беде своей не сказывай».
Еще хлеще загрустила Марья, вышла она от бабки чернее ночи, домой вернулась, детишек обняла да в дорогу засобиралась. Не хотели ее детки отпускать одну, да в ночь, да в такую даль, но матушка щей наварила, бочонок огурцов из погреба принесла и, повязав платок, по вечерней росе в соседнее село ушла.
Идет, а сама молитвы читает, и вдруг со стороны леса к ней на дорогу мужичок выскочил, сам маленький, на голове копна волос нечесаная да кафтанчик расписной. Смотрит на Марьяну и хмурится.
— Ишь чего удумала! У нее дома малыши — она ходит по глуши! Вертайся назад, впереди только погибель да смерть-кручина!
Тяжело вздохнула Марья, но помня совет бабки-колдуньи, промолчала, лишь рукой отмахнулась да дальше пошла.
И вот уже солнце за гору село, и туман ложится, молочными боками о ноги трется, а тут девчушка-краса, молодая-егоза, из кустов черемухи вышла да на Марьяну смотрит с укоризной.
— Что ж ты, матушка, одна, где же детоньки твои, на кого оставила, голодать заставила? Не ходи куда идешь, кроме беды ничего не принесешь!
Марьяна только ойкнула и бочком, бочком от девушки-красавицы в золотом кокошнике отошла.
Месяц молодой из-за пригорка показался, уж и тропинка еле видна, все идет Марья, ног под собой не чуя, видит огонек впереди. Остановилась. Смотрит, а это лучина горит, и лучину ту старушка-божий одуванчик в руках держит.
— Подойди, — говорит, — ко мне, горемычная. Испей молочка из крынки, дух переведи. Расскажи, что за тоска тебя изнутри гложет, может и помогу чем.
Покачала Марьяна головой, поклонилась старушке, и угощения не испробовав, дальше пошла. Попутчица только головой покачала, да и исчезла во тьме ночной, будто и не было ее.
Через ухабы перебиралась Марья, болото гнилое преодолела, с горки на горку, по осоке дремучей в человеческий рост проходила, вот уже вдалеке в свете месяца ясного показались первые деревенские домики. Только ужаснуло нашу путницу представшее пред ее глазами зрелище. И не деревня, а погост настоящий. Дома полуразрушены, покосившиеся заборы, всюду грязь и нечистоты. Дома сажей измазаны, вонь стоит несусветная, и ни одной живой души.
— Ох, — думает Марьянушка, — обманула меня ведьма, у кого же мне здесь помощи просить, ведь брошена деревня, сразу видно, будто чума прошла по дворам.
И тут видит она — мальчонка на заборе сидит, один-одинешенек. Румяный, красивый, улыбается, на Марьяну поглядывает, а сам ножкой качает.
— Что, матушка, невесела? Что кручинишься? — спрашивает.
— Да вот горе у меня приключилось, — говорит Марья, — послали меня в вашу деревню совета просить, а тут и нет никого.
— Как нет, — удивляется баловник, — а как же я?
Подумала Марьюшка да решила все мальчонке рассказать, а он сидит, слушает, улыбается, будто и не сопереживает вовсе горю чужому. Как рассказ окончен был, спрыгнул он на землю, будто птичка порхнула, подошел к бедной женщине и говорит:
— Помогу твоей беде, да и не беда это вовсе! Меня слушай, как скажу — делай, и будет той сынок живей всех живых! Как на деревню вернешься, никому обо мне не сказывай, в ночь на Ивана Купалу детишек гулять отправь, а сама дома с Никиткой оставайся. Дверь никому не открывай, не пускай никого. А услышишь, как печная заслонка три раза скрипнет, так окно распахни и скажи: «Ждем тебя, гость дорогой! Все наше — твое. Что твое — наше!» И поправится сынок твой в тот же час.
Обнадежил мальчик мать-бедолагу, летела она домой, будто крылья за спиной выросли, уже к утру к родному селенью вышла. Весь день как заведенная провела, дела домашние забросила, у постели сына сидела, сказки читала, минуты до ночи заветной считала.
Закручинилась Марьяна, по лекарям пошла, но никак они не могли Никитку от напасти избавить, только щечки зарумянятся да улыбка на личике заиграет, как ночь пройдет — к утру опять черные круги под глазами и чело огнем пышет. Делать нечего! Побежала Марья к деревенской колдунье совета спрашивать. А та как увидела мальчонку, так нахмурилась. Вывела зарыдавшую мать в сени да шепчет: «Крепись, Марьянка, беда в семью твою пришла, сейчас младшенький занедужил, а к осени и сама в могилу сляжешь. Кто детишек твоих сиротинушек кормить будет? Иди, — говорит ведьма, — в соседнее село, кого первым встретишь — тот тебе и сподможет, по пути ни с кем не разговаривай, о беде своей не сказывай».
Еще хлеще загрустила Марья, вышла она от бабки чернее ночи, домой вернулась, детишек обняла да в дорогу засобиралась. Не хотели ее детки отпускать одну, да в ночь, да в такую даль, но матушка щей наварила, бочонок огурцов из погреба принесла и, повязав платок, по вечерней росе в соседнее село ушла.
Идет, а сама молитвы читает, и вдруг со стороны леса к ней на дорогу мужичок выскочил, сам маленький, на голове копна волос нечесаная да кафтанчик расписной. Смотрит на Марьяну и хмурится.
— Ишь чего удумала! У нее дома малыши — она ходит по глуши! Вертайся назад, впереди только погибель да смерть-кручина!
Тяжело вздохнула Марья, но помня совет бабки-колдуньи, промолчала, лишь рукой отмахнулась да дальше пошла.
И вот уже солнце за гору село, и туман ложится, молочными боками о ноги трется, а тут девчушка-краса, молодая-егоза, из кустов черемухи вышла да на Марьяну смотрит с укоризной.
— Что ж ты, матушка, одна, где же детоньки твои, на кого оставила, голодать заставила? Не ходи куда идешь, кроме беды ничего не принесешь!
Марьяна только ойкнула и бочком, бочком от девушки-красавицы в золотом кокошнике отошла.
Месяц молодой из-за пригорка показался, уж и тропинка еле видна, все идет Марья, ног под собой не чуя, видит огонек впереди. Остановилась. Смотрит, а это лучина горит, и лучину ту старушка-божий одуванчик в руках держит.
— Подойди, — говорит, — ко мне, горемычная. Испей молочка из крынки, дух переведи. Расскажи, что за тоска тебя изнутри гложет, может и помогу чем.
Покачала Марьяна головой, поклонилась старушке, и угощения не испробовав, дальше пошла. Попутчица только головой покачала, да и исчезла во тьме ночной, будто и не было ее.
Через ухабы перебиралась Марья, болото гнилое преодолела, с горки на горку, по осоке дремучей в человеческий рост проходила, вот уже вдалеке в свете месяца ясного показались первые деревенские домики. Только ужаснуло нашу путницу представшее пред ее глазами зрелище. И не деревня, а погост настоящий. Дома полуразрушены, покосившиеся заборы, всюду грязь и нечистоты. Дома сажей измазаны, вонь стоит несусветная, и ни одной живой души.
— Ох, — думает Марьянушка, — обманула меня ведьма, у кого же мне здесь помощи просить, ведь брошена деревня, сразу видно, будто чума прошла по дворам.
И тут видит она — мальчонка на заборе сидит, один-одинешенек. Румяный, красивый, улыбается, на Марьяну поглядывает, а сам ножкой качает.
— Что, матушка, невесела? Что кручинишься? — спрашивает.
— Да вот горе у меня приключилось, — говорит Марья, — послали меня в вашу деревню совета просить, а тут и нет никого.
— Как нет, — удивляется баловник, — а как же я?
Подумала Марьюшка да решила все мальчонке рассказать, а он сидит, слушает, улыбается, будто и не сопереживает вовсе горю чужому. Как рассказ окончен был, спрыгнул он на землю, будто птичка порхнула, подошел к бедной женщине и говорит:
— Помогу твоей беде, да и не беда это вовсе! Меня слушай, как скажу — делай, и будет той сынок живей всех живых! Как на деревню вернешься, никому обо мне не сказывай, в ночь на Ивана Купалу детишек гулять отправь, а сама дома с Никиткой оставайся. Дверь никому не открывай, не пускай никого. А услышишь, как печная заслонка три раза скрипнет, так окно распахни и скажи: «Ждем тебя, гость дорогой! Все наше — твое. Что твое — наше!» И поправится сынок твой в тот же час.
Обнадежил мальчик мать-бедолагу, летела она домой, будто крылья за спиной выросли, уже к утру к родному селенью вышла. Весь день как заведенная провела, дела домашние забросила, у постели сына сидела, сказки читала, минуты до ночи заветной считала.
Страница 1 из 2
