Помните или нет, но я уже рассказывал однажды историю про моего деда и его приятеля, старика Исайя, шамана из народа нганасан, что жили и, надеюсь, по сей день здравствуют в низовьях могучей сибирской реки Енисей. Стразу скажу, дедушка был человеком не охочим до вранья и приукрашивания, каждая его история стоила мне дорого. Дед часто прибегал к назидательному и даже наставническому тону в беседе.
Добавить в моё избранное
12 мин, 24 сек 2381
На шее висело несколько ожерелий из тех, что местные надевали на праздники. В рюкзаке сверху лежал самый обыкновенный бубен, из-за чего суму невозможно было затянуть шнуровкой. Набор явно странный для обычной поездки. А главное… он будто ждал моей поездки и был готов заранее.
— Ты шаманить собрался? — спросил я, когда мы отошли от берега и мотор стал равномерно бить винтами по воде, толкая лодку вперёд.
— Я хочу тебе заплатить долг.
— Отдашь шкурками.
— Нет… ясак, однако, сам собирай, а я тебе настоящий долг верну. Не забудешь. От этих слов стало не по себе, но Исая я знал давно и понимал, что дурного он вряд ли сделает. Хотя, слухи ходили разные. Говорили, что он последний шаман в своём народе. Учеников не берёт, но знает многое и обладает определённой силой. Правда или выдумки, не скажу, но было в нём что-то необычное. Для своего возраста и прыть немалую сохранил, и живость ума. А было ему уже тогда за шестьдесят. К вечеру вышли мы на Заячью губу, небольшой перекат на месте слияния одного из бесчисленных притоков, питающих Енисей. Там и решили ставить сеть. Но близилась ночь, и в темноте даже такое нехитрое дело требует сноровки. Чего мне и не хватило в тот вечер — сетка скользнула из руки в воду и ладонь будто обожгло. Тут же проступила кровавая полоса. Порез был мало что глубоким, так еще и на самом дурном месте. Я сжал руку в кулак, чтобы остановить кровотечение. Старик же направил лодку к берегу. Когда мы выбрались на сушу, Исай без предисловий потребовал показать ему руку. Кровь продолжала набегать, было больно, но я терпел и закусывал губы. Шаман хмыкнул, оценивая мою рану, а затем положил свою ладонь поверх и потребовал смотреть ему в глаза. Он стал быстро нараспев что-то говорить. Язык казался незнакомым, лишь отдельные слова я мог разобрать, и сколько хватало моих познаний, это были какие-то имена на наречии нганасан. Странное действо длилось минут десять, не больше, а когда старик замолчал, я посмотрел на руку. Кровь остановилась, а края раны сошлись так, что порез выглядел тоньше царапины, края раны побелели, боль ушла.
— Колдовство?! — я недоверчиво потрогал пальцем царапину.
— Нет, Саня, просто рана у тебя маленькая… совсем не сильно порезался… — шаман хитро улыбался и как ни в чём не бывало раскуривал папироску, хотя по лицу его крупными каплями стекал пот, а руки дрожали, как после тяжёлой работы.
— Научи меня? — Нельзя, я показать тебе могу многое, ты мне друг, и земле этой друг… однако чужой.
— Чужой? — Да, нганасан учиться не хочет, а чужак хочет… плохое время. Нельзя нам чужакам передавать знания.
— Зачем тогда показываешь? — Скучно… Я от удивления вытаращил глаза. Угадать по морщинистому лицу Исая, где он шутит, а где говорит серьёзно, не представлялось возможным.
— И чем ты еще развлекаться удумал, чёрт таёжный!? — Хм… в болота пойдём. Я тебе кое-что покажу. И долг отдам. Тебе ведь не деньги нужны… ты другое ищешь, учить не могу, но показать можно, — ответил он в свойственной ему манере — говоря, но не договаривая. Расспрашивать не стал, и мы начали готовиться к ночёвке. Набросали лапника и веток, расстелили мешки и как были, развели костёр и сварили в котелке простенький рыбный суп с пшеном. Ели молча и скоро легли спать. Утро следующего дня было зябким и туманным, что нисколько не располагало к прогулке по болотам, но старик настойчиво торопил меня. Как сварливая баба, он ругался, что я зазря трачу время и мы можем не успеть пройти по тропе. Когда же мы собрались и затушили кострище, шаман не терпящим возражений жестом протянул мне засаленную тряпицу и потребовал завязать глаза. Это было неприятное чувство. Я всё меньше понимал, что у моего провожатого на уме, но подчинился без лишних вопросов. Повязка была не сплошной, хотя обзор ограничила существенно. Исай поправил её и, вытащив из своего рюкзака моток веревки, стал мастерить страховку, наподобие той, что делают альпинисты. Так мы и двинулись дальше вглубь подлеска, связанные бечёвкой, словно первопроходцы из приключенческого романа. Нганасан уверенно шагал вперёд, на ходу объясняя необычные правила, которые непременно следует соблюсти. Мне нельзя останавливаться и разговаривать. Что бы ни случилось, нужно держать верёвку и идти вперёд. Сам же шаман начал выкрикивать что-то на своём языке. Иногда он начинал выть, а то вдруг смеялся, как одержимый, или испуганно шептал. Мысли путались, в ноздри бил дурманящий аромат болотных цветов и трав. Под ногами чавкала грязь и проминался мох. Поначалу я старался запомнить хотя бы направление, но проводник, словно нарочно, запутывал следы и постоянно менял направление. Время потерялось. Общая обстановка беспомощности давила и погружала меня в состояние, близкое к трансу. И вот, когда я был готов уснуть на ходу, меня резко выдернули обратно в реальный мир. В сапоги с высоким голенищем затекала холодная талая вода. Мы шли вброд по зыбкому дну мелкого озера.
— Ты шаманить собрался? — спросил я, когда мы отошли от берега и мотор стал равномерно бить винтами по воде, толкая лодку вперёд.
— Я хочу тебе заплатить долг.
— Отдашь шкурками.
— Нет… ясак, однако, сам собирай, а я тебе настоящий долг верну. Не забудешь. От этих слов стало не по себе, но Исая я знал давно и понимал, что дурного он вряд ли сделает. Хотя, слухи ходили разные. Говорили, что он последний шаман в своём народе. Учеников не берёт, но знает многое и обладает определённой силой. Правда или выдумки, не скажу, но было в нём что-то необычное. Для своего возраста и прыть немалую сохранил, и живость ума. А было ему уже тогда за шестьдесят. К вечеру вышли мы на Заячью губу, небольшой перекат на месте слияния одного из бесчисленных притоков, питающих Енисей. Там и решили ставить сеть. Но близилась ночь, и в темноте даже такое нехитрое дело требует сноровки. Чего мне и не хватило в тот вечер — сетка скользнула из руки в воду и ладонь будто обожгло. Тут же проступила кровавая полоса. Порез был мало что глубоким, так еще и на самом дурном месте. Я сжал руку в кулак, чтобы остановить кровотечение. Старик же направил лодку к берегу. Когда мы выбрались на сушу, Исай без предисловий потребовал показать ему руку. Кровь продолжала набегать, было больно, но я терпел и закусывал губы. Шаман хмыкнул, оценивая мою рану, а затем положил свою ладонь поверх и потребовал смотреть ему в глаза. Он стал быстро нараспев что-то говорить. Язык казался незнакомым, лишь отдельные слова я мог разобрать, и сколько хватало моих познаний, это были какие-то имена на наречии нганасан. Странное действо длилось минут десять, не больше, а когда старик замолчал, я посмотрел на руку. Кровь остановилась, а края раны сошлись так, что порез выглядел тоньше царапины, края раны побелели, боль ушла.
— Колдовство?! — я недоверчиво потрогал пальцем царапину.
— Нет, Саня, просто рана у тебя маленькая… совсем не сильно порезался… — шаман хитро улыбался и как ни в чём не бывало раскуривал папироску, хотя по лицу его крупными каплями стекал пот, а руки дрожали, как после тяжёлой работы.
— Научи меня? — Нельзя, я показать тебе могу многое, ты мне друг, и земле этой друг… однако чужой.
— Чужой? — Да, нганасан учиться не хочет, а чужак хочет… плохое время. Нельзя нам чужакам передавать знания.
— Зачем тогда показываешь? — Скучно… Я от удивления вытаращил глаза. Угадать по морщинистому лицу Исая, где он шутит, а где говорит серьёзно, не представлялось возможным.
— И чем ты еще развлекаться удумал, чёрт таёжный!? — Хм… в болота пойдём. Я тебе кое-что покажу. И долг отдам. Тебе ведь не деньги нужны… ты другое ищешь, учить не могу, но показать можно, — ответил он в свойственной ему манере — говоря, но не договаривая. Расспрашивать не стал, и мы начали готовиться к ночёвке. Набросали лапника и веток, расстелили мешки и как были, развели костёр и сварили в котелке простенький рыбный суп с пшеном. Ели молча и скоро легли спать. Утро следующего дня было зябким и туманным, что нисколько не располагало к прогулке по болотам, но старик настойчиво торопил меня. Как сварливая баба, он ругался, что я зазря трачу время и мы можем не успеть пройти по тропе. Когда же мы собрались и затушили кострище, шаман не терпящим возражений жестом протянул мне засаленную тряпицу и потребовал завязать глаза. Это было неприятное чувство. Я всё меньше понимал, что у моего провожатого на уме, но подчинился без лишних вопросов. Повязка была не сплошной, хотя обзор ограничила существенно. Исай поправил её и, вытащив из своего рюкзака моток веревки, стал мастерить страховку, наподобие той, что делают альпинисты. Так мы и двинулись дальше вглубь подлеска, связанные бечёвкой, словно первопроходцы из приключенческого романа. Нганасан уверенно шагал вперёд, на ходу объясняя необычные правила, которые непременно следует соблюсти. Мне нельзя останавливаться и разговаривать. Что бы ни случилось, нужно держать верёвку и идти вперёд. Сам же шаман начал выкрикивать что-то на своём языке. Иногда он начинал выть, а то вдруг смеялся, как одержимый, или испуганно шептал. Мысли путались, в ноздри бил дурманящий аромат болотных цветов и трав. Под ногами чавкала грязь и проминался мох. Поначалу я старался запомнить хотя бы направление, но проводник, словно нарочно, запутывал следы и постоянно менял направление. Время потерялось. Общая обстановка беспомощности давила и погружала меня в состояние, близкое к трансу. И вот, когда я был готов уснуть на ходу, меня резко выдернули обратно в реальный мир. В сапоги с высоким голенищем затекала холодная талая вода. Мы шли вброд по зыбкому дну мелкого озера.
Страница 2 из 4
