Валерка проскользнул в примеченную дыру в заборе, остановился в разросшемся без присмотра малиннике, обозревая огород, через который ему предстояло пробраться.
Добавить в моё избранное
6 мин, 36 сек 1362
Впрочем, замечать подростка в чужом огороде было некому. В доме справа жила полуслепая от старости баба Маня. В доме слева давно не было хозяев.
Средний дом же сдали гостю из столицы, который приехал специально руководить раскопками. Красная Лагода была городом с богатой историей. Валерка крутился на улице, когда ученый прибыл и выгружал свои вещи из машины. Огромный, старинного вида черный сундук с серебряными заклепками сразу запал в сердце подростку.
Точнее, то, что в нем. Ведь там наверняка было что-нибудь ценное.
Настя, двоюродная сестра, высмеяла его. Она была ему не чета — сестра Валеркиного отца удачно вышла замуж, и Насте не приходилось подворовывать в магазинах во время запоев родителей.
— Успокойся ты, ничего там нет. Ну, тряпки какие-нибудь. У богатых свои причуды… Настя была девушка начитанная, от работы никогда не отлынивала — и устроилась на раскопки.
Валерка обещал Насте красивые колечки из сундука за то, что она сходит на свидание с ученым — Даниил Андреевич, как говорили, питал слабость к красивым, молоденьким девушкам. А сегодня после обеда Настя позвонила и сказала, что они с профессором вечером пойдут гулять в парк. Часов до восьми там пробудут, пока аттракционы не закроются.
В распоряжении Валерки было целых полтора часа.
Задняя дверь дома была закрыта на засов изнутри. Валерка просунул нож между рассохшимися досками, покряхтел, поерзал немного. Наградой за труды ему стал глухой стук — засов, падая, ударился об стену.
Валерка толкнул дверь, затем аккуратно прикрыл ее за собой. Поднялся по ступенькам и оказался в полутемном коридоре. В два счета справившись с замком, подросток попал в жилую часть дома.
Щурясь от падавшего из окна света, он огляделся. Справа от входа — маленькая кухня с печкой, слева — обеденный стол, дальше, за печью, большая комната-зал.
Он прошел в комнату и споро принялся за дело. Ноут, тяжелое пресс-папье в виде надгробия и прочие приятные дорогие мелочи перекочевали в рюкзак Валерки. Деньги оказались в нижнем ящике стола — несколько пачек. А в тумбочке под старым телевизором нашлись сто пятьдесят евро мелочью, двадцать долларов и еще какие-то непонятные желтенькие монетки. Огромный обод колеса обозрения двигался медленно. Аттракцион работал, несмотря на будний день, и Настя с уверенностью потащила туда своего кавалера.
Кряхтя и поскрипывая, кабинка поднималась все выше.
— Как интересно, — словно проснувшись, произнес Даниил Андреевич.
— Ваш город окружен кладбищами.
Ничего странного в том, что кладбища находятся по окраинам города, Настя, в отличие от своего спутника, не видела. Было бы удивительно, если бы погост устроили прямо в центре города. Вслух она, впрочем, произнесла:
— Любите кладбища, Даниил Андреевич?
Тот усмехнулся, отрицательно покачал головой.
— Когда мне было лет тринадцать, — задумчиво произнес он, — у меня была первая любовь. О, не смейтесь, Настя… Настя и не собиралась. Наоборот, ей стало очень интересно. Понятие «первая любовь» как-то не вязалось с солидным мужчиной, ученым, археологом, который сегодня вечером решил покатать на колесе обозрения молоденькую студенточку. Она навострила уши.
— Я любил одну девочку со своего двора, Оксаной ее звали, — продолжал рассказывать Даниил Андреевич.
— Говорили, что мать ее — ведьма… Настя чуть не застонала от восхищения.
— А она? — пискнула Настя.
— Оксана любила вас?
Он кивнул и продолжал:
— Но однажды, когда она принимала ванну, выключили свет. А когда Оксана вышла из ванны, в темноте, свет дали, и она ногой задела оголенный провод, у них ремонт как раз дома был… — И что было дальше? — спросила потрясенная Настя.
— Дальше? — переспросил Даниил Андреевич.
— Дальше были похороны. У Дани кружилась голова от удушливого запаха ладана и заунывного пения на языке, которого он не понимал. Когда гроб вынесли на улицу, стало полегче. В глазах у Дани прояснилось — ровно настолько, чтобы увидеть, как Евгения Яковлевна, мать Оксаны, подает ему крупное красное яблоко. Он знал, что нужно делать. Даня принял яблоко из ее рук и откусил несколько раз, сунул огрызок кому-то, подошел к гробу и наклонился к восковому лбу.
Мать Оксаны забормотала:
— Я могла дочь породить, я могу от всех бед пособить… Даня послушно повторял. Смысл слов ускользал от него. Потом ему дали толстую горящую свечу красного воска. Он наклонил ее и смотрел, как воск капает на синее, с красной оторочкой платье Оксаны. Платье было новым, ни разу не надеванным; Даня знал, что мать купила его Оксане к выпускному.
Вокруг стоял заунывный гул голосов. Он отделял Даню от яркого весеннего дня, словно стена, серая, тусклая, непроницаемая.
Кто-то подсунул Дане потертую бархатную подушечку, на которой лежали два позеленевших от времени кольца.
Средний дом же сдали гостю из столицы, который приехал специально руководить раскопками. Красная Лагода была городом с богатой историей. Валерка крутился на улице, когда ученый прибыл и выгружал свои вещи из машины. Огромный, старинного вида черный сундук с серебряными заклепками сразу запал в сердце подростку.
Точнее, то, что в нем. Ведь там наверняка было что-нибудь ценное.
Настя, двоюродная сестра, высмеяла его. Она была ему не чета — сестра Валеркиного отца удачно вышла замуж, и Насте не приходилось подворовывать в магазинах во время запоев родителей.
— Успокойся ты, ничего там нет. Ну, тряпки какие-нибудь. У богатых свои причуды… Настя была девушка начитанная, от работы никогда не отлынивала — и устроилась на раскопки.
Валерка обещал Насте красивые колечки из сундука за то, что она сходит на свидание с ученым — Даниил Андреевич, как говорили, питал слабость к красивым, молоденьким девушкам. А сегодня после обеда Настя позвонила и сказала, что они с профессором вечером пойдут гулять в парк. Часов до восьми там пробудут, пока аттракционы не закроются.
В распоряжении Валерки было целых полтора часа.
Задняя дверь дома была закрыта на засов изнутри. Валерка просунул нож между рассохшимися досками, покряхтел, поерзал немного. Наградой за труды ему стал глухой стук — засов, падая, ударился об стену.
Валерка толкнул дверь, затем аккуратно прикрыл ее за собой. Поднялся по ступенькам и оказался в полутемном коридоре. В два счета справившись с замком, подросток попал в жилую часть дома.
Щурясь от падавшего из окна света, он огляделся. Справа от входа — маленькая кухня с печкой, слева — обеденный стол, дальше, за печью, большая комната-зал.
Он прошел в комнату и споро принялся за дело. Ноут, тяжелое пресс-папье в виде надгробия и прочие приятные дорогие мелочи перекочевали в рюкзак Валерки. Деньги оказались в нижнем ящике стола — несколько пачек. А в тумбочке под старым телевизором нашлись сто пятьдесят евро мелочью, двадцать долларов и еще какие-то непонятные желтенькие монетки. Огромный обод колеса обозрения двигался медленно. Аттракцион работал, несмотря на будний день, и Настя с уверенностью потащила туда своего кавалера.
Кряхтя и поскрипывая, кабинка поднималась все выше.
— Как интересно, — словно проснувшись, произнес Даниил Андреевич.
— Ваш город окружен кладбищами.
Ничего странного в том, что кладбища находятся по окраинам города, Настя, в отличие от своего спутника, не видела. Было бы удивительно, если бы погост устроили прямо в центре города. Вслух она, впрочем, произнесла:
— Любите кладбища, Даниил Андреевич?
Тот усмехнулся, отрицательно покачал головой.
— Когда мне было лет тринадцать, — задумчиво произнес он, — у меня была первая любовь. О, не смейтесь, Настя… Настя и не собиралась. Наоборот, ей стало очень интересно. Понятие «первая любовь» как-то не вязалось с солидным мужчиной, ученым, археологом, который сегодня вечером решил покатать на колесе обозрения молоденькую студенточку. Она навострила уши.
— Я любил одну девочку со своего двора, Оксаной ее звали, — продолжал рассказывать Даниил Андреевич.
— Говорили, что мать ее — ведьма… Настя чуть не застонала от восхищения.
— А она? — пискнула Настя.
— Оксана любила вас?
Он кивнул и продолжал:
— Но однажды, когда она принимала ванну, выключили свет. А когда Оксана вышла из ванны, в темноте, свет дали, и она ногой задела оголенный провод, у них ремонт как раз дома был… — И что было дальше? — спросила потрясенная Настя.
— Дальше? — переспросил Даниил Андреевич.
— Дальше были похороны. У Дани кружилась голова от удушливого запаха ладана и заунывного пения на языке, которого он не понимал. Когда гроб вынесли на улицу, стало полегче. В глазах у Дани прояснилось — ровно настолько, чтобы увидеть, как Евгения Яковлевна, мать Оксаны, подает ему крупное красное яблоко. Он знал, что нужно делать. Даня принял яблоко из ее рук и откусил несколько раз, сунул огрызок кому-то, подошел к гробу и наклонился к восковому лбу.
Мать Оксаны забормотала:
— Я могла дочь породить, я могу от всех бед пособить… Даня послушно повторял. Смысл слов ускользал от него. Потом ему дали толстую горящую свечу красного воска. Он наклонил ее и смотрел, как воск капает на синее, с красной оторочкой платье Оксаны. Платье было новым, ни разу не надеванным; Даня знал, что мать купила его Оксане к выпускному.
Вокруг стоял заунывный гул голосов. Он отделял Даню от яркого весеннего дня, словно стена, серая, тусклая, непроницаемая.
Кто-то подсунул Дане потертую бархатную подушечку, на которой лежали два позеленевших от времени кольца.
Страница 1 из 2
