На абордаж!

— Нет, я отказываюсь быть чьей-то сестрой! — Моя Смерть скорчила презрительную мину и стукнула чашкой по столу. На белоснежной скатерти тотчас образовалось Великое Чайное море.

Я с тревогой посмотрела на узорчатую чашку — не разбилась бы. Люблю этот сервиз. Смерть бросила в сотворенное море накрахмаленную салфетку.

— Прочти-ка еще раз точные слова — как там сказано?

— С этого момента мы с тобой братья, потому что наши смерти родные сестры… — я отложила тонкую книжицу и полюбовалась на открытие регаты — праздничные салфетки парусили под ветром горестного выдоха моей гостьи.

Откуда ни возьмись, налетели чайки. Я залюбовалась их отражениями, скользившими по коричневым волнам. Одна из серебристых нахалок уселась возле блюда с венскими булочками и клюнула самую аппетитную из них. Я замахнулась на воровку, но та не обратила на меня никакого внимания и расклевала еще одну булочку.

— Вот! Я же говорю — это чушь! Если следовать логике автора, то у меня таким макаром полно родственников.

— И вы все произошли от Макара?

— Не будь глупее, чем кажешься, — Моя Смерть помахала чашкой — скатерть украсилась новыми чайнообразованиями.

— Если на то пошло, то почему кто-то решил, будто я женщина? А если я не желаю? И родственников у меня нет — я одинокая смерть.

Мне пришлось утвердительно кивнуть. Что не удивительно — все эти пятнично-четверговые чаепития только для того и затевались: от меня требовалось внимать и поддакивать.

Моя Смерть наморщила лоб:

— Но и мужская форма мне не пойдет, как думаешь? Смерт… Нет. Что-то в этом есть такое… плебейское.

Я опять кивнула и ободряюще улыбнулась, хотя мне хотелось испуганно взвизгнуть — гостья вновь размахивала фарфоровой чашкой, причем в опасной близости от мраморной статуи моего отца.

— Нет! — Моя Смерть вскочила из-за стола.

— Я этого так не оставлю!

Мне удалось поймать брошенную чашку. Чайки испуганно загалдели.

Гостья обернулась ко мне от двери:

— Я ухожу! Возможно, насовсем.

— А как же я?

— Как хочешь… — Смерть глянула на себя в зеркало и подкрасила губы моей помадой, — только не теряй времени!

— Ой! — от волнения я так сильно прижала к груди чашку, что тонкий фарфор не выдержал и треснул. Большой осколок впился в ладонь, но ни боли, ни крови — ни чего такого… — Вот это да!

Паруса в Чайном море согласно захлопали.

Перво-наперво я решила последовать дружескому совету и выкинула в окно будильник. Напольные часы заставили повозиться. Уж чем я их ни била, а они все стояли, печально свесив золоченые стрелки. Пришлось позвать соседа.

— Импотентские часы! Такая редкость. И вы хотите от них избавиться?

— Да, заберите их у меня скорее!

Вдвоем мы погрузили часы на один из плескавшихся на столе кораблей.

— Так дело быстрее будет, — радовался сосед. Но недолго, всего лишь до двери. Смерть ушла, а с нею исчезли чудеса — корпус часов заклинило в дверном проеме, когда корабль улегся под ноги мокрой салфеткой.

Сосед смутился:

— Ничего, если я у вас тут ноги вытру?

— Да что там! — Я махнула рукой.

— В лучших домах так и полагается: уходя, тщательно вытирать ноги.

Его тапочки заскребли по хлюпавшей чаем салфетке.

Избавившись от времени, я задумалась. Что мне теперь делать? Смерь ушла и ждать больше некого… Надо поделиться этой новостью с Жизнью!

Я взялась за трубку телефона.

Голос у Жизни был расстроенный, сквозь помехи мне с трудом удалось расслышать, что у нее случилась неприятность: то ли дала крен, то ли дала какому-то хрену.

— Не волнуйся! — прокричала я в трубку.

— Сейчас приеду!

Одна из чаек облюбовала мою сумку в качестве гнезда. Я не стала ее выгонять. Материнство — это святое! К тому же пара яиц всегда может пригодиться для коктейля. В тот момент мне казалось, что придется утешать Мою Жизнь по-крупному, а в таком деле без парочки склянок с экзотическим пойлом не обойдешься.

У таксиста был донельзя кислый вид. Хозяйственные соседки суетились вокруг мученика, запасаясь впрок оскоминами. Одна была такой жадной — все хватала и хватала — что живот у нее вспучило, а из-под аляповатого халатика раздался крик младенца. От этого вопля женщины как очнулись.

— Ничего особенного в нем нет, — сказала старая дева из Домреми про набившего оскомину мужика.

Жадная обтерла новорожденного своими бесконечно-длинными золотистыми косами и проворчала, отводя глаза:

— А таксист-то голый! Младенец лгать не станет.

Ворчащие женщины разошлись, и я осталась с прокисшим таксистом вдвоем.

— Запрягайте! Мне очень надо.

— Всем надо, — изо рта у таксиста пахнуло бензином, — но никто не берет.