Началось все спонтанно. Дело было вечером, делать было нечего: тринадцатое января, суббота. До конца каникул оставался один день, и общага была почти пуста: съезжаться из родных пенатов на день раньше необходимого народ не торопился…
Добавить в моё избранное
13 мин, 18 сек 563
— Держите!
Я отступила, отыскивая взглядом, за что бы еще уцепиться, чтобы помочь — и тут под ногой что-то хрустнуло. Я наклонилась, пальцы мои сомкнулись на куске жесткой гнутой проволоки, и в то же мгновение с обратной стороны в дверь ударилось что-то массивное — и взвыло… Как я замотала ушки замка проволокой, которую иначе, как плоскогубцами, согнуть было невозможно — тайна, покрытая семью восьмыми мрака. Но зато теперь я знаю и то, какой мотивации не хватает нашей олимпийской сборной.
Трясущимися руками я попыталась разжать пальцы девчонок, намертво вцепившиеся в ручку — и не смогла.
— Отп… пустите… Они… не могут выйти… когда дверь закрыта, — едва не откусывая себе язык выбивающими чечетку зубами, проговорила я. И верно: из подземелья вырывались разъяренные крики — но не более.
Разбуженные нашими воплями, стали выглядывать из блоков семейные с нелестными комментариями и советами. Не дожидаясь, пока появится и коменда, мы задом, не решаясь повернуться спиной к подвалу, эвакуировались в холл. Оказавшись перед лифтом, мы посмотрели на кнопку, вспомнили, где кончается шахта — и рванули пешком на свой пятый этаж, сипя и задыхаясь.
Пришли мы в себя только в нашей комнате. Хорошо, что Первый забыл закрыть ее на ключ — а не то стоять бы нам в блоке до утра: руки тряслись так, что не попали бы арбузом в бочку, не то, что ключом в замочную скважину.
— Я этого не видела, я этого не видела, я этого не видела… — как заведенная, твердила Третьяк.
— Чудища в подвале жить не могут, — убеждал то ли нас, то ли сам себя Глуш.
— Их бы нашли. Их бы заметили, — осипшим от крика голосом приговаривал Первый.
— Они бы коменду Верку съели, — подводила я доказательную базу под ее теорию.
— И всех, кто практику проходит, хлам в подвал таская. Если бы ко мне домой кто-то постоянно всякую хрень волок, я бы их тоже съела.
— Это не их дом. Это подвал общаги, — насупилась Третьяк.
— Может, они там появляются только на Старый новый год? — осенило нашего теоретика.
— А остальное время где живут? — засомневался Глуш.
— В мире… другом? — предположила я, не рискуя выговорить слово «параллельный».
— Ты чего? Фантастики своей начиталась? — по привычке презрительно фыркнула Третьяк.
— Ну так сходи в подвал и спроси, где они живут, когда не у нас! — взорвалась я.
Третьяк прикусила язык — причем в буквальном смысле.
— Мура вправду летом здесь практику отрабатывала. Может, она чего видела? — вспомнил Первый.
— Мура.
В комнате повисла дрожащая на грани истерики тишина.
Никто из нас долго не решался дойти до комнаты Муры и поглядеть, что стало с ней — но минут через десять нашей молчаливой медитации она сама решила за нас эту проблему. В накинутом на плечи вывернутом тулупе и маской под мышкой (нас чуть не хватил коллективный кондрат), она предстала на пороге и ворчливо спросила, отчего мы не выходим, если уже готовы. Одна и та же мысль посетила наши буйные головушки, и ответом ей стал дружный хор:
— Мы передумали.
И тут же — соло Глуша:
— Я же говорила — давайте лучше сходим к спекулям за водкой!
И снова хор:
— Мурыч! Гони!
По молчаливому согласию мы никому не рассказывали об этом вечере и никогда больше не обсуждали его между собой. Долгое-предолгое время не только ходить к коменде менять белье, но и просто спускаться на первый этаж стоило нам немало нервных клеток, а когда вместо экзамена по медицине нам предложили поработать в общаге, перетаскивая хлам в подвал, мы одни из всего потока выбрали экзамен, заработав со стороны народа и преподов неофициальное звание полных придурков.
А старый новый год с тех пор я не люблю.
Я отступила, отыскивая взглядом, за что бы еще уцепиться, чтобы помочь — и тут под ногой что-то хрустнуло. Я наклонилась, пальцы мои сомкнулись на куске жесткой гнутой проволоки, и в то же мгновение с обратной стороны в дверь ударилось что-то массивное — и взвыло… Как я замотала ушки замка проволокой, которую иначе, как плоскогубцами, согнуть было невозможно — тайна, покрытая семью восьмыми мрака. Но зато теперь я знаю и то, какой мотивации не хватает нашей олимпийской сборной.
Трясущимися руками я попыталась разжать пальцы девчонок, намертво вцепившиеся в ручку — и не смогла.
— Отп… пустите… Они… не могут выйти… когда дверь закрыта, — едва не откусывая себе язык выбивающими чечетку зубами, проговорила я. И верно: из подземелья вырывались разъяренные крики — но не более.
Разбуженные нашими воплями, стали выглядывать из блоков семейные с нелестными комментариями и советами. Не дожидаясь, пока появится и коменда, мы задом, не решаясь повернуться спиной к подвалу, эвакуировались в холл. Оказавшись перед лифтом, мы посмотрели на кнопку, вспомнили, где кончается шахта — и рванули пешком на свой пятый этаж, сипя и задыхаясь.
Пришли мы в себя только в нашей комнате. Хорошо, что Первый забыл закрыть ее на ключ — а не то стоять бы нам в блоке до утра: руки тряслись так, что не попали бы арбузом в бочку, не то, что ключом в замочную скважину.
— Я этого не видела, я этого не видела, я этого не видела… — как заведенная, твердила Третьяк.
— Чудища в подвале жить не могут, — убеждал то ли нас, то ли сам себя Глуш.
— Их бы нашли. Их бы заметили, — осипшим от крика голосом приговаривал Первый.
— Они бы коменду Верку съели, — подводила я доказательную базу под ее теорию.
— И всех, кто практику проходит, хлам в подвал таская. Если бы ко мне домой кто-то постоянно всякую хрень волок, я бы их тоже съела.
— Это не их дом. Это подвал общаги, — насупилась Третьяк.
— Может, они там появляются только на Старый новый год? — осенило нашего теоретика.
— А остальное время где живут? — засомневался Глуш.
— В мире… другом? — предположила я, не рискуя выговорить слово «параллельный».
— Ты чего? Фантастики своей начиталась? — по привычке презрительно фыркнула Третьяк.
— Ну так сходи в подвал и спроси, где они живут, когда не у нас! — взорвалась я.
Третьяк прикусила язык — причем в буквальном смысле.
— Мура вправду летом здесь практику отрабатывала. Может, она чего видела? — вспомнил Первый.
— Мура.
В комнате повисла дрожащая на грани истерики тишина.
Никто из нас долго не решался дойти до комнаты Муры и поглядеть, что стало с ней — но минут через десять нашей молчаливой медитации она сама решила за нас эту проблему. В накинутом на плечи вывернутом тулупе и маской под мышкой (нас чуть не хватил коллективный кондрат), она предстала на пороге и ворчливо спросила, отчего мы не выходим, если уже готовы. Одна и та же мысль посетила наши буйные головушки, и ответом ей стал дружный хор:
— Мы передумали.
И тут же — соло Глуша:
— Я же говорила — давайте лучше сходим к спекулям за водкой!
И снова хор:
— Мурыч! Гони!
По молчаливому согласию мы никому не рассказывали об этом вечере и никогда больше не обсуждали его между собой. Долгое-предолгое время не только ходить к коменде менять белье, но и просто спускаться на первый этаж стоило нам немало нервных клеток, а когда вместо экзамена по медицине нам предложили поработать в общаге, перетаскивая хлам в подвал, мы одни из всего потока выбрали экзамен, заработав со стороны народа и преподов неофициальное звание полных придурков.
А старый новый год с тех пор я не люблю.
Страница 4 из 4
