Началось все спонтанно. Дело было вечером, делать было нечего: тринадцатое января, суббота. До конца каникул оставался один день, и общага была почти пуста: съезжаться из родных пенатов на день раньше необходимого народ не торопился…
Добавить в моё избранное
13 мин, 18 сек 562
Надо чтобы вы с нами разделили еду!
— У нас нет еды, — прорычала маска.
— Пока, — глумливо добавила другая.
— У нас есть! Вон валяется! Пустите! Никуда мы не денемся!
Через несколько секунд хватка разжалась, и я коршуном бросилась подбирать наши сокровища.
— Вот! — предъявила я их на всеобщее обозрение, отчаянно надеясь, что муры не умеют читать, по крайней мере, по-русски.
— Две конфеты и два йогурта! Половина нам, половина вам!
Муры задумчиво уставились сначала на дары, потом друг на друга.
— Сгодится, — кивнула наша.
И не успела я выделить им их долю (угадайте, из чего состоявшую), как руки двух ближайших мур протянулись ко мне и вырвали батончик и йогурт.
— Им больше достанется! А их меньше, чем нас! — брюзгливо проскулили из толпы.
— Пусть полакомятся. Напоследок, — бросила через плечо наша мура.
Монстры, удерживавшие девчонок, подтолкнули их ко мне:
— Ешьте.
Колядуньки увидели, что у меня осталось в руках, и глаза их стали по пять копеек. Царской чеканки.
— За наше здоровье, — тоже предвкушая грядущий перекус, сквозь зубы прорычала я, и добавила, обращаясь к мурам:
— А ножичек можно — конфетку поделить?
— Так кусайте, — гадко хихикнули в ответ.
Более огромного куска мыла и бутылки клея я и девчонки не видели за всю жизнь. Муры, одним глотком сожравшие аккуратно поделенный ножиком батончик и осушившие по глотку черничный йогурт, с плохо скрываемым нетерпением и завистью следили, как мы, давясь и изображая на лицах высшую степень удовольствия, поедали мыло, запивая ПВА. Теперь я знаю, что надо было говорить моим воспитателям в детском саду, убеждая съесть перловку и выпить молоко с пенкой.
Когда с фуршетом было покончено и мы уговорили съеденное и выпитое остаться по месту пребывания, я улыбнулась, и от моей улыбки муры уважительно шарахнулись.
— А теперь — концерт! — голосом повешенного утопленника трехнедельной давности просипела я, и хор колядунек равно гнусным контральто затянули хит всех времен и народов про пироги и корову.
Далее последовали песни про елочку, про трех белых коней, про мороз и про валенки… Публика разогревалась. Притопывая ногами и прилязгивая зубами, они толкали друг друга под неуклюжие танцевальные па. Наблюдая, как выпускаются и прячутся длинные черные когти на их руках и почти не видимых под подолами ногах, наш квартет периодически брал ноты, не доступные ни одному Фаринелли. При этом аудитория взрывалась одобрительным ревом, открывая багровые провалы пастей и сподвигая нас на взятие новых певческих высот.
Поймав в который раз на себе далеко не меценатский взгляд старшей муры и ее ближайшего окружения («Песнями сыт не будешь»), я дала такого петуха, что вздрогнули даже колядуньки — и решила, что пора, и что хуже не будет.
— Косил Я-ась коню-шину! Косил Я-ась коню-шину! По-гляда-ал на дивчину! — выдала я и взмахнула рукой:
— Водим хоровод!
Перехватив дикий взор Третьяк и испытывая приблизительно такие же чувства при мысли о том, что придется взять за руку муру, я для убедительности прорычала:
— … мать твою! — и для конспирации добавила:
— … Каратели замучили… Девчонки протянули руки. Муры последовали примеру. Хоровод стал замыкаться, расширяясь с каждым присоединявшимся чудовищем, пока не занял почти всё подземелье и, наконец, заходил-завертелся с каждым шагом быстрее и быстрее:
— … а дивчина что-то жала, а дивчина что-то жала, и-и на Я-ася поглядала!
То и дело спотыкаясь о хлам, устилающий пол, мы — все четверо одной группой — уже не шли — бежали, выписывая ногами кренделя, раскачивая руки в такт белорусскому хиту и увлекая за собой развеселившихся и даже забывших об ужине мур: я впереди, колядуньки — за мной. Муры тоже спотыкались, цепляясь за всё перманентно теперь выпущенными когтями, падали, жутко хохоча, вскакивали и снова вклинивались в нашу круговерть.
Круг… Второй… Когда при третьем заходе мы оказались в мучительной близости от сияющего ласковым желтым светом прямоугольника выхода, шедевр «Песняров» обогатился новыми строками:
— Щас бежи-им назад нафик, щас бежи-им назад нафик, щас! бежи-и-им назад нафик!
Проревев последнюю строчку и не дожидаясь от девчонок сигнала «принято», я выдернула правую руку из ладони муры, делая вид, что споткнулась и падаю, стиснула левой запястье Глуша — и рванула к лестнице.
К чести своей мне следовало бы сказать, что я по дороге остановилась пару раз убедиться, что все наши бегут к выходу. Но, как говорится, я мне друг, но истина состояла в том, что следующая сознательная мысль застигла меня уже в коридоре, ослепительно-ярком от сороковаттки.
— Дверь! — проревела я, и к моему немалому удивлению три пары человеческих рук вцепились в ручку двери — и та захлопнулась с оглушительным грохотом.
— У нас нет еды, — прорычала маска.
— Пока, — глумливо добавила другая.
— У нас есть! Вон валяется! Пустите! Никуда мы не денемся!
Через несколько секунд хватка разжалась, и я коршуном бросилась подбирать наши сокровища.
— Вот! — предъявила я их на всеобщее обозрение, отчаянно надеясь, что муры не умеют читать, по крайней мере, по-русски.
— Две конфеты и два йогурта! Половина нам, половина вам!
Муры задумчиво уставились сначала на дары, потом друг на друга.
— Сгодится, — кивнула наша.
И не успела я выделить им их долю (угадайте, из чего состоявшую), как руки двух ближайших мур протянулись ко мне и вырвали батончик и йогурт.
— Им больше достанется! А их меньше, чем нас! — брюзгливо проскулили из толпы.
— Пусть полакомятся. Напоследок, — бросила через плечо наша мура.
Монстры, удерживавшие девчонок, подтолкнули их ко мне:
— Ешьте.
Колядуньки увидели, что у меня осталось в руках, и глаза их стали по пять копеек. Царской чеканки.
— За наше здоровье, — тоже предвкушая грядущий перекус, сквозь зубы прорычала я, и добавила, обращаясь к мурам:
— А ножичек можно — конфетку поделить?
— Так кусайте, — гадко хихикнули в ответ.
Более огромного куска мыла и бутылки клея я и девчонки не видели за всю жизнь. Муры, одним глотком сожравшие аккуратно поделенный ножиком батончик и осушившие по глотку черничный йогурт, с плохо скрываемым нетерпением и завистью следили, как мы, давясь и изображая на лицах высшую степень удовольствия, поедали мыло, запивая ПВА. Теперь я знаю, что надо было говорить моим воспитателям в детском саду, убеждая съесть перловку и выпить молоко с пенкой.
Когда с фуршетом было покончено и мы уговорили съеденное и выпитое остаться по месту пребывания, я улыбнулась, и от моей улыбки муры уважительно шарахнулись.
— А теперь — концерт! — голосом повешенного утопленника трехнедельной давности просипела я, и хор колядунек равно гнусным контральто затянули хит всех времен и народов про пироги и корову.
Далее последовали песни про елочку, про трех белых коней, про мороз и про валенки… Публика разогревалась. Притопывая ногами и прилязгивая зубами, они толкали друг друга под неуклюжие танцевальные па. Наблюдая, как выпускаются и прячутся длинные черные когти на их руках и почти не видимых под подолами ногах, наш квартет периодически брал ноты, не доступные ни одному Фаринелли. При этом аудитория взрывалась одобрительным ревом, открывая багровые провалы пастей и сподвигая нас на взятие новых певческих высот.
Поймав в который раз на себе далеко не меценатский взгляд старшей муры и ее ближайшего окружения («Песнями сыт не будешь»), я дала такого петуха, что вздрогнули даже колядуньки — и решила, что пора, и что хуже не будет.
— Косил Я-ась коню-шину! Косил Я-ась коню-шину! По-гляда-ал на дивчину! — выдала я и взмахнула рукой:
— Водим хоровод!
Перехватив дикий взор Третьяк и испытывая приблизительно такие же чувства при мысли о том, что придется взять за руку муру, я для убедительности прорычала:
— … мать твою! — и для конспирации добавила:
— … Каратели замучили… Девчонки протянули руки. Муры последовали примеру. Хоровод стал замыкаться, расширяясь с каждым присоединявшимся чудовищем, пока не занял почти всё подземелье и, наконец, заходил-завертелся с каждым шагом быстрее и быстрее:
— … а дивчина что-то жала, а дивчина что-то жала, и-и на Я-ася поглядала!
То и дело спотыкаясь о хлам, устилающий пол, мы — все четверо одной группой — уже не шли — бежали, выписывая ногами кренделя, раскачивая руки в такт белорусскому хиту и увлекая за собой развеселившихся и даже забывших об ужине мур: я впереди, колядуньки — за мной. Муры тоже спотыкались, цепляясь за всё перманентно теперь выпущенными когтями, падали, жутко хохоча, вскакивали и снова вклинивались в нашу круговерть.
Круг… Второй… Когда при третьем заходе мы оказались в мучительной близости от сияющего ласковым желтым светом прямоугольника выхода, шедевр «Песняров» обогатился новыми строками:
— Щас бежи-им назад нафик, щас бежи-им назад нафик, щас! бежи-и-им назад нафик!
Проревев последнюю строчку и не дожидаясь от девчонок сигнала «принято», я выдернула правую руку из ладони муры, делая вид, что споткнулась и падаю, стиснула левой запястье Глуша — и рванула к лестнице.
К чести своей мне следовало бы сказать, что я по дороге остановилась пару раз убедиться, что все наши бегут к выходу. Но, как говорится, я мне друг, но истина состояла в том, что следующая сознательная мысль застигла меня уже в коридоре, ослепительно-ярком от сороковаттки.
— Дверь! — проревела я, и к моему немалому удивлению три пары человеческих рук вцепились в ручку двери — и та захлопнулась с оглушительным грохотом.
Страница 3 из 4
