Смех

Если высшие силы мира людей открыли врата тому, что находится НАД ними, и этими вратами кто-то воспользовался… Что ж, это случилось здесь. И повторялось по ночам в жаркую погоду — снова и снова, снова и снова.

Та сила не была враждебной или дружественной, ее отношение к миру полностью выражал СМЕХ. Но что о нем можно сказать? Заглянув в наш мир, это существо оценивало людей и их творения, подвиги и предательства, души и мысли. И — смеялось, смеялось, смеялось… Ничем иным это быть не могло — только смехом. И как же страшен был смех для людей!

Раскаты утихли; Димка почти поверил, что стал жертвой необычайно яркой галлюцинации. Но потом смех зазвучал снова. Вряд ли его слышали где-то еще; даже до сарая доносились лишь отзвуки. И не хотелось задумываться, как же это звучало на самом деле. И невозможно было и подумать о том, как выглядел тот, кто смеется — не над конкретными людьми, а над всем родом человеческим, а уж в том числе и над стоявшими у сарая юношей и девушкой. Нельзя было передать его чувства и оценить их. Ведь нельзя было увидеть и того, кто играл на гигантской статуе Мемнона.

Смех доносился еще дважды, все удаляясь и угасая. Похоже, этот звук не изменился за много лет. Для того, чтобы изменить его, человеку потребовалось бы совершить невозможное и стать чем-то иным. А человек оставался человеком. И таким останется навсегда — с богами и демонами, героями и злодеями, красавцами и уродами, гениями и бездарностями. И тот, что не повинуется высшим силам, будет заглядывать в смотровое окно и смеяться. Просто смеяться.

Когда взошло солнце, Димка пришел в себя. Размытые силуэты постепенно обрели четкость. Где-то далеко пели петухи, лаяли собаки, скрипел колодезный журавль. А два путешественника сидели, прижавшись друг к другу, на том же месте, у стены сенного сарая.

Мотнув головой, будто прогоняя сон, он встал и вопросительно посмотрел на Аньку. Но та отвернулась, будто стыдилась чего-то. Она молча встала, машинально собрала вещи и бросила через плечо:

— Пошли!

И Димка так же машинально повиновался… Через деревню они не пошли. Анька выбрала кратчайший путь к шоссе, где иногда останавливались автобусы. Трава привычно шелестела под ногами, ярко светило солнце, и ночное происшествие казалось невозможным, немыслимым.

— Да, Мемнон… — выдохнул Димка.

И тут девушка обернулась к нему. Такое отчаяние, такой страх были в ее взгляде, что Димка понял: она тоже слышала и все запомнила; и она никому ничего не скажет, а с ним и вовсе не станет говорить. Для нее Димка стал частью той ночи, когда рухнули границы человеческого мира, а за стеной возникло что-то, чему в нашем языке нет названия. И теперь ей пришлось возводить новую стену, защищаясь от кошмарного знания.

Поэтому Димка больше ничего говорить не стал. Он подхватил Анькин рюкзак и широким шагом двинулся к дороге. Им повезло: через десять минут подкатил старенький «Икарус», и путешественники, уплатив пятьдесят рублей за двоих, уселись на потертые сиденья в задней части салона. Девушка села к окну, прижалась к стеклу щекой и закрыла глаза. И глядя, как по левой щеке Аньки стекает, оставляя блестящий след, первая капля, Димка перевел дух. Защита есть, она всегда найдется… Ему пришла на ум не вполне точная аналогия — есть стена, которую не удалось опрокинуть никаким римлянам. И у нее есть название — Стена Плача. Но могут ли слезы выстоять и против смеха? Что ж, это еще предстоит узнать.

С этой успокоительной мыслью Димка закрыл глаза и тоже попытался уснуть. А если не уснуть — так хотя бы забыть… А если не забыть — так хотя бы ни о чем не думать… Не думать… Не думать… Не думать… О смехе…