Вечер. Розовым мазком по краям облаков — агония уходящего солнца. Пальцы-лучи тянутся уцепиться хоть за что-то материальное. Скользят по кляксам еловых ветвей, по перилам навесного моста, протыкают парик одинокого тополя, торчащего посреди голого поля. Тщетно. Осень. Холодно, промозгло. Ветер собирает угрюмый урожай: шорох. Тихий, настороженный. Сухие листья неумело катятся по земле.
Добавить в моё избранное
12 мин, 10 сек 18764
Босиком по утоптанной пыли дороги. Плеск в реке. Круги. Вдруг — треск. Дробный, эхом по воде. Тр-р-р-р-р-акс! Опять тишина. Шорох.
Запоздало:
— А?
— Коростель. Ишь, шельмец! Облюбовал тополь — и знай себе изгаляется! Одно слово — дрочун! Да ты давай, давай. Близко уже.
Облака сереют, только по кромке леса — багряная полоска. Листья черными комками переползают дорогу — тычутся в босые ноги. Ступня давит тонкий пергамент. Хруст.
— Дядь Андрей, а может ну его? Надо ли?
— Надо.
Сворачиваем к лесу. Темнеет. Слева — черный остов. Печь с торчащей трубой, похожей на выставленный вверх средний палец. Головешки.
— Далеко еще?
— Близко.
Дорога петляет. Стрекочут кузнецы, синхронно, и отовсюду. Замолкают, но стоит пройти шаг — снова.
Сзади — тр-р-р-р-р-акс!
— Ить, шельмец!
Изгиб.
— Вот здесь. Сворачивай.
Чащоба. Ели, могучие, с нагими нижними ветками. Под ногами черно и влажно, лишь игольчатая осыпь — щекочет, застревает между пальцами. Силуэт. Темный, замшелый холм — вросшая в лес избушка.
— Это?
— Это, это. Ступай.
— Да кто ж удумал здесь строить?
— Кто… А я почем знаю? Удумали… Низкая мохнатая крыша — днем, как видно, зеленая, а теперь — черная, тушевая. Подгнивший сруб, обвалившееся крыльцо. Дверь — настежь.
— Да разве ж это церковь? Где маковка? Кресты?
— Иди, умник.
— А почему — в лесу?
— Иди.
По обломкам крыльца, подтягиваясь на руках — осторожно взбираюсь. Заглядываю. Темно. Скрипят половицы.
— На, зажги свечу.
На ощупь беру из рук дяди Андрея мягкий, тонкий столбик. Чиркаю спичкой. Зеленый росчерк по коробку, рыжий огонек. Подношу свечу. Слабо-слабо, потом чуть ярче. Дрожь. Руки или сквозняк? Присматриваюсь: свеча красная — пасхальная. Комнатка маленькая, три на три. Два низких оконца. Пусто. У дальней стены — три чурки. На средней — когда-то белый рушник. Подхожу ближе. Скрип половиц. На рушнике мелкие монеты — копейки, пятаки. Медные. На полу — ветка. Белое с зеленым. Поднимаю — проволока и тряпки (или бумага?) — яблонев цвет. Какой весной ее принесли сюда? Сырая, подернутая плесенью. Ветхая. Ветхая — ветка. На чурбаках — дощечки. По одной на каждом. Неравномерно потемневшие от времени. Не поймешь — то ли иконы, с посеревшими от сырости красками, то ли просто неструганное дерево. Если напрячь воображение — из серости проступает рисунок. Контурный, силуэтный.
Воск течет по пальцам: горячий, застывает тонкой пленкой, обволакивает. Успокаивает. Издалека, приглушенно: Тр-р-р-р-р-акс! Тр-р-р-р-р-акс! Скрип половиц. Неровное дыхание за плечом. Оглядываюсь: никого. Неуверенно:
— Дядь Андрей?
Тишина. Скрип-скрип — половицы. Никого. Дергается пламя свечи — сквозняк. Тени удлиняются, исполняют синхронное па, снова замирают.
Запах. Тонкий, словно нить. Чуть сладковатый, свежий. Зеленый. Удивленно смотрю на бумажную (тряпичную?) ветвь в руке. Аккуратно ставлю свечу на чурбан рядом с рушником. Трогаю лист: живой. Нежный, шероховатый с одной стороны и гладкий с другой. Провожу ладонью по цветку — в желтом свете золотом осыпается пыльца. Белые, с розовым у основания, лепестки. Тугие, словно сделанные из пластмассы, тяжелые. Живые. Подношу к носу — вдыхаю.
Пламя вновь дергается. Кладу ветку рядом со свечой, беру в руки дощечку. Всматриваюсь. Нет, не понять. Кто их здесь расставил?
Делается жарко — будто стоишь рядом батареей. Руки вспотели. Серые контуры на дощечке вдруг проявляются, приобретают контрастность. Лицо. Все еще размытое, но — лицо. Тонкий рот, удлиненный, как у птицы, нос. Глаз не видно. Нагибаюсь к свече — разглядеть. И… проваливаюсь, ныряю в быстрину. Серые волны захлестывают, волокут, треплют. Калейдоскоп. Мельтешение. Жара, холод, ночь, осень, весна. Голос. Словно перекат. Только одно слово: «Иди». И лед в руке.
Выныриваю. Нет — выбрасывает. Душно. Огонек свечи трепещет, не в силах разогнать темноту. Прикрываю ладонью. Выравнивается. В руке — дощечка. Теперь видно — простая, потемневшая от времени и влаги, доска. И связка ключей. Три. На большом кольце. Гладкие, блестящие. «Иди». Куда?
Тр-р-р-р-р-акс!
— Лешенька, сынок! Вставай, солнце мое, день на дворе!
Морщусь спросонья: сквозь тюль занавески в глаза бьет солнце. Мама треплет по волосам.
— Вставай, лежебока! Одиннадцатый час!
Обхватываю руками подушку, зарываюсь лицом, чтобы уйти обратно в темноту сна, вздрагиваю и снова приподнимаюсь. Рука натыкается на холодное. Осторожно ощупываю, вынимаю — покрытое крупчатыми наростами ржавчины кольцо, с дряхлыми амбарными ключами. С двумя ключами… — Сына, я ушла! — хлопает входная дверь. Тишина. За окном куст калины качает тяжелыми ветками. На стене его гротескный серый двойник скребет руками по обоям.
Запоздало:
— А?
— Коростель. Ишь, шельмец! Облюбовал тополь — и знай себе изгаляется! Одно слово — дрочун! Да ты давай, давай. Близко уже.
Облака сереют, только по кромке леса — багряная полоска. Листья черными комками переползают дорогу — тычутся в босые ноги. Ступня давит тонкий пергамент. Хруст.
— Дядь Андрей, а может ну его? Надо ли?
— Надо.
Сворачиваем к лесу. Темнеет. Слева — черный остов. Печь с торчащей трубой, похожей на выставленный вверх средний палец. Головешки.
— Далеко еще?
— Близко.
Дорога петляет. Стрекочут кузнецы, синхронно, и отовсюду. Замолкают, но стоит пройти шаг — снова.
Сзади — тр-р-р-р-р-акс!
— Ить, шельмец!
Изгиб.
— Вот здесь. Сворачивай.
Чащоба. Ели, могучие, с нагими нижними ветками. Под ногами черно и влажно, лишь игольчатая осыпь — щекочет, застревает между пальцами. Силуэт. Темный, замшелый холм — вросшая в лес избушка.
— Это?
— Это, это. Ступай.
— Да кто ж удумал здесь строить?
— Кто… А я почем знаю? Удумали… Низкая мохнатая крыша — днем, как видно, зеленая, а теперь — черная, тушевая. Подгнивший сруб, обвалившееся крыльцо. Дверь — настежь.
— Да разве ж это церковь? Где маковка? Кресты?
— Иди, умник.
— А почему — в лесу?
— Иди.
По обломкам крыльца, подтягиваясь на руках — осторожно взбираюсь. Заглядываю. Темно. Скрипят половицы.
— На, зажги свечу.
На ощупь беру из рук дяди Андрея мягкий, тонкий столбик. Чиркаю спичкой. Зеленый росчерк по коробку, рыжий огонек. Подношу свечу. Слабо-слабо, потом чуть ярче. Дрожь. Руки или сквозняк? Присматриваюсь: свеча красная — пасхальная. Комнатка маленькая, три на три. Два низких оконца. Пусто. У дальней стены — три чурки. На средней — когда-то белый рушник. Подхожу ближе. Скрип половиц. На рушнике мелкие монеты — копейки, пятаки. Медные. На полу — ветка. Белое с зеленым. Поднимаю — проволока и тряпки (или бумага?) — яблонев цвет. Какой весной ее принесли сюда? Сырая, подернутая плесенью. Ветхая. Ветхая — ветка. На чурбаках — дощечки. По одной на каждом. Неравномерно потемневшие от времени. Не поймешь — то ли иконы, с посеревшими от сырости красками, то ли просто неструганное дерево. Если напрячь воображение — из серости проступает рисунок. Контурный, силуэтный.
Воск течет по пальцам: горячий, застывает тонкой пленкой, обволакивает. Успокаивает. Издалека, приглушенно: Тр-р-р-р-р-акс! Тр-р-р-р-р-акс! Скрип половиц. Неровное дыхание за плечом. Оглядываюсь: никого. Неуверенно:
— Дядь Андрей?
Тишина. Скрип-скрип — половицы. Никого. Дергается пламя свечи — сквозняк. Тени удлиняются, исполняют синхронное па, снова замирают.
Запах. Тонкий, словно нить. Чуть сладковатый, свежий. Зеленый. Удивленно смотрю на бумажную (тряпичную?) ветвь в руке. Аккуратно ставлю свечу на чурбан рядом с рушником. Трогаю лист: живой. Нежный, шероховатый с одной стороны и гладкий с другой. Провожу ладонью по цветку — в желтом свете золотом осыпается пыльца. Белые, с розовым у основания, лепестки. Тугие, словно сделанные из пластмассы, тяжелые. Живые. Подношу к носу — вдыхаю.
Пламя вновь дергается. Кладу ветку рядом со свечой, беру в руки дощечку. Всматриваюсь. Нет, не понять. Кто их здесь расставил?
Делается жарко — будто стоишь рядом батареей. Руки вспотели. Серые контуры на дощечке вдруг проявляются, приобретают контрастность. Лицо. Все еще размытое, но — лицо. Тонкий рот, удлиненный, как у птицы, нос. Глаз не видно. Нагибаюсь к свече — разглядеть. И… проваливаюсь, ныряю в быстрину. Серые волны захлестывают, волокут, треплют. Калейдоскоп. Мельтешение. Жара, холод, ночь, осень, весна. Голос. Словно перекат. Только одно слово: «Иди». И лед в руке.
Выныриваю. Нет — выбрасывает. Душно. Огонек свечи трепещет, не в силах разогнать темноту. Прикрываю ладонью. Выравнивается. В руке — дощечка. Теперь видно — простая, потемневшая от времени и влаги, доска. И связка ключей. Три. На большом кольце. Гладкие, блестящие. «Иди». Куда?
Тр-р-р-р-р-акс!
— Лешенька, сынок! Вставай, солнце мое, день на дворе!
Морщусь спросонья: сквозь тюль занавески в глаза бьет солнце. Мама треплет по волосам.
— Вставай, лежебока! Одиннадцатый час!
Обхватываю руками подушку, зарываюсь лицом, чтобы уйти обратно в темноту сна, вздрагиваю и снова приподнимаюсь. Рука натыкается на холодное. Осторожно ощупываю, вынимаю — покрытое крупчатыми наростами ржавчины кольцо, с дряхлыми амбарными ключами. С двумя ключами… — Сына, я ушла! — хлопает входная дверь. Тишина. За окном куст калины качает тяжелыми ветками. На стене его гротескный серый двойник скребет руками по обоям.
Страница 1 из 4
