Третий ключ

Распахиваю дверь.

— Мама?!

Пусто. Тишина. Пыль. Бегу по комнатам — всюду пыль. Пыль — пыль — пыль. В кухне, на полу — ворох пожелтевших газет. Пыль. На плите сковорода с присохшей, почерневшей яичницей. Покрытая толстым слоем пыли. На столе — оставленные утром (утром))) ключи. Пыльные. Смотрю на стену: на мертвом циферблате, замершие, растопыренные — словно тараканьи усы — стрелки часов. Без десяти два. На наручных — полвосьмого.

Кладу ключи в карман. За окном садится солнце.

Бежать! В восемь — автобус в город. И снова бегом. Снова по пыльной дороге, не замечая боли в изрезанных ступнях, давя серые комья листьев, уже не пытаясь вытирать неудержимо льющиеся слезы. Бегом. Мимо поля, мимо заколоченных домов, мимо погорелья, мимо почты — дальше, с грунтовки на асфальт, вдоль щебенчатой насыпи, прямо по середине дороги, по белой полосе, отбивая пятки — бегом. Поворот. Еще чуть-чуть и слева вынырнет железный столб с желтой табличкой. Еще чуть-чуть… Старый львовский автобус стоит на ободах. Колеса спущены, двери настежь, стекла разбиты. Железо проржавело насквозь, истончилось. Краска отваливается лоскутьями. В салоне — пыль. Коричневые сиденья вспороты, из прорех выглядывает серо-желтый поролон. На треснутом лобовом стекле засохшая бурая клякса. На ступеньках брошенная кем-то авоська.

Никого. Сажусь на землю, смотрю на медленно угасающее солнце. С востока накатывают облака.

Пусто. Вокруг. На душе. Пусто.

Сзади осыпается щебень. Шаги. Рука на плечо. Вздрагиваю. Оборачиваюсь.

— Дядя Андрей?

Лицо по самые глаза заросло бородой. Щеки осунулись, глаза — большие, в красных прожилках — блестят.

— Пойдем.

Поворачивается, сутулясь шагает прочь. Вскакиваю.

— Дядь Андрей! Дя… — Тихо. Ступай за мной.

Идет ссутулившись. За спиной рюкзак — при каждом шаге в нем что-то звякает. Я почти бегу, но все равно едва поспеваю вслед. Вдалеке мычит корова. Сворачиваем на еле приметную тропку. Она петляет меж кустов, теряется в зарослях пожелтевшей осоки, выныривает возле реки. Переходим через навесной мост. Справа поле. Тополь.

Тр-р-р-р-р-акс!

Дядя Андрей молчит, качает головой, цыкает языком. Идет понурив голову, бормочет про себя что-то невнятное.

— Дядь Андрей, что же… — Тихо.

Слева — обгорелый средний палец. Сосняк сменяется ельником. Солнце ушло, серые облака превратились в черные тучи. Крапает мелкий дождь. Холодный. Тр-р-р-р-акс!

Изгиб.

— Сворачивай.

Бегу напролом, к темному просевшему холму. Двери нет — вместо нее черный провал. Крыльца тоже нет. Прыгаю, пытаясь уцепиться. Руки соскальзывают — падаю на холодную землю. Иголки набиваются под майку. Поднимаюсь, снова прыгаю, царапая ногтями по скользкому бревну, падаю.

— Стой. Подсажу.

Упираюсь ногами в руки дяди Андрея, взбираюсь. Темно — хоть глаз коли. Скрипят половицы. Оборачиваюсь.

— Дядь Андрей… Тишина. Скрип половиц. Ползком, на ощупь, пробираюсь к дальней стене. Чурка. Провожу рукой — как и тогда — сверху дощечка. Сырая, неровная.

По скособоченной крыше барабанит дождь. Темно. Зажмуриваюсь: все одно ни черта не видать. Кончиками пальцев глажу потрескавшееся дерево, шепчу про себя. Крыша протекает — сверху на лицо падают холодные капли, мешаются со слезами. Влажное дерево теплеет. Открываю глаза — дощечка словно бы светится призрачным, серым сетом. Всматриваюсь, пристально, до боли, пытаясь разглядеть, увидеть, и вдруг взмываю, протыкая хилые доски стропил, вверх, над елями, над деревней, выше, сквозь дождь, сквозь грозу, еще выше, так, что кружится голова: «Иди»! И жар в руке.

— Лешенька, сынок! Вставай, солнце мое, день на дворе!

За окном хлещет дождь. Сон… Сон. Разметываю руки. Шёлковая прохлада кровати окутывает, успокаивает. Разжимаю кулак — на пол, с дребезгом, падает поросшее ржавью кольцо. С одним ключом.

Пью молоко. Сковорода с дымящейся яичницей стоит рядом на железной подставке. Мама сидит напротив, положив голову на ладони. Смотрит. Улыбается. Выскребаю сковороду дочиста, хлебом собираю остатки. Мама встает, треплет по щеке. Подходит к зеркалу, поправляет прическу. Накидывает куртку.

— Мам! Ты куда?

— Я на минутку, к тете Лиде. Молока принесу.

— Мам! Дождь ведь!

— Не волнуйся, я зонтик возьму. Посуду пока помой.

В сенях оборачивается.

— Кстати, Алеша, ты вчера с гулянки поздно пришел — опять за собой дверь не закрыл! Ну что за манера, а? Беду в дом впустишь!

Хлопает дверь. Сижу, тупо глядя в пустую чашку. Внутри все сжимается от зябкого предчувствия. Дверь. Не закрыл. Дверь. Вынимаю из кармана ключ, смотрю на него. Дверь. Беду впустишь. Не закрыл. Еще долгие секунды смотрю, потом вскакиваю, выбегаю на улицу.

— Мам!

Гремит гром, крик тонет в грохоте.

— Ма-а-а-ам!